По итогам трех лет бесплотных попыток склеить отношения из обломков, думаю, ответ на последний из своих вопросов я нашла.
Я никогда не перестану себя корить за то, что слишком доверилась продажным врачам и не сделала снимки Лоны сама. Могла бы, но так торопилась передать сестры на руки профессионалам, так жалела себя и свой брак… я всю ночь избивала грушу вместо того, чтобы попытаться добиться справедливости, и проиграла. А теперь утопала в чувстве вины. Перед Лоной, перед Ванькой, перед собой и даже перед сыном, родители которого не могли прийти к взаимопониманию.
Оказалось, любовь умирает медленно. Это совсем не похоже на один шаг или переброшенный тумблер. Это как гангрена, которая отнимает по кусочку. Вся надежда только на то, что инфекция остановится. А вопрос: сколько ты потеряешь прежде, чем это случится. Ногу? Руку? Или всего себя?
Мы с Сергеем балансировали между любовью и ненавистью очень долго. Всячески старались обходить стороной запретную тему, а потом срывались и скатывались на самое дно снова. И снова карабкались к спасению. Обидные слова срывались с губ, избивая любимого человека, будто камнями. Уже не только у меня, но все об одном и том же. Я обвиняла мужа, прикрывшего и «друга», и политическое кресло, а он — что я иду против армии с зубочисткой. Сергей даже не пытался найти другой выход, кроме как прогнуться под обстоятельства. А я не гибкая, и никогда такой не была. Мне была понятна позиция мужа, и я разделяла опасения за себя и Алексея после всего, что было сделано, но принять не выходило. Порой, Сергей говорил, что это обязательно сотрется и пройдет, и я соглашалась. Прилагала нечеловеческие усилия, пытаясь простить ему предательство, забыть обо всем, но не могла.
Когда я прямо спросила мужа, как бы он поступил, случись со мной то же, что с Илоной, он ответил, что убил бы. Звучало до тошноты искренне, но я не поверила. Он бы защитил меня, будь на месте Петра школьник или безобидный клерк, или кто-то еще, но если бы этот человек оказался выгоден самому Новийскому? Нет. Он бы попытался найти золотую середину.
Проблема была не в отказе от помощи, а в доверии. В том, что я более не чувствовала себя рядом с Сергеем в безопасности. Офис Ваньки и Зои грабили трижды, прежде чем я успела бахнуть статью об ошибках одного из членов дома терпимости. Это сделала я — не Сергей. Признаться, мне и в голову не пришло к нему обратиться.
Сразу после наступило затишье, но я не поверила. Записалась на курсы самообороны и стрельбы. Оказалось, что последнее — отличный антистресс. Мое сознание противилось приближаться к Петру так же близко, как к боксерской груше, а вот решетить его голову с расстояния оказалось просто невероятно приятно. Я пугающе отчетливо представляла его неестественно красивое лицо с дырочками в местах попавших пуль. Хорошо, наверное, что капитана сняли с Петербургских рейсов во избежание. Встреть я его на улице, не знаю, что бы было. Ведь долгие месяцы я ходила по городу бледная, как смерть, чуть что хватаясь за припрятанный в кармане коляски пистолет.
Я скрывала свое состояние ото всех, но точно знала, что являюсь посттравматиком точно так же, как Илона. Старательнее других избегала Ваньку, опасаясь его проницательности. Узнай кто о том, как мне на самом деле плохо, настояли бы на посещении врача. Но сестре уже влепили диагноз «реактивный психоз», признав ее душевнобольной. Ну и хватит, пожалуй. Обратись я к психиатру за помощью, мне бы тоже дали справку. Не было сомнений, что в случае чего добрые люди найдут способ обратить любые медицинские записи против меня.
Если раньше у меня были сомнения по поводу того, где буду работать после декрета, то после случившегося с Илоной я твердо для себя решила, что только в журналистике. После нескольких разгромных статей о врачах Илоны (связанные с другими пациентами) и последовавших исках, популярность моего блога возросла на порядок, что заинтересовало несколько редакций. Но я точно знала, на какую хочу работать — единственную не политически ориентированную. Их главный редактор Зарьяна была ожившим кошмаром, но только ее, если верить слухами, было не купить. Жену Сергея Новийского она динамила долго и упорно, пришлось потратить три месяца жизни на то, чтобы ее дожать до сотрудничества.
Сергею мой выбор совершенно не понравился. Одна неуправляемая женщина — плохо, но две, причем в коалиции просто катастрофа. Но к тому моменту переговорная стадия нашего конфликта сошла на нет, уступив следующей. Мы с Сергеем больше не ругались и не разговаривали — мы трахались. Я привыкла называть вещи своими именами, и, поверьте, к любви то, что мы делали, не имело никакого отношения. Прежние романтические ужины и посиделки в компании бутылочки вина остались в далеком прошлом. Теперь стоило сплавить Алексея, мы не вылезали из кровати, или не слезали со стола, или не отжимали кнопку стопа лифта. И стыд за то, что мы делали, выжигал причиненную друг другу боль. Поверьте, это было очень страшно.
