Я это к тому, что как только Сергей заговаривал о Зарьяне, я лишь отмахивалась. Перестало быть важным, разочарую ли я его, подведу ли. Я понимала, что он неплохой человек, что все новые назначения — благо, ведь, по сути, если можно поступать правильно, но это делает, и в политике это важно. Но с тех пор, как Илона пострадала, я снова все делала одна. Заботилась о себе, о своей судьбе, о своей сестре, о семье, в которой выросла, о друзьях. Сергей принимал активное участие в жизни нашего сына, и это мне было приятно, но, фактически, я стала жить с человеком, на которого перестала полагаться. Тепло пропало, настоящая близость сменилась физической.
— Я теряю тебя, — сказал он однажды.
— Думаешь, и это пройдет? — усмехнулась я.
— Нет, — ответил. — Это не пройдет.
Довольно долго он молчал, пока я мыла посуду, а потом я почувствовала ласковое прикосновение губ к своей шее.
— Но ты все еще нужна мне.
Мне всегда было проще не верить в бога, нежели полагать, что он садист. Но некоторые совпадения не объяснить иначе. Разумеется, я знала, что стоит отдать Алешку в садик, как квартира превратится в лазарет. Со скрипом договорилась с Зарьяной, что в такие моменты буду работать из дома, чтобы не сидеть без конца на больничном, но я не ожидала, что не успею проработать и двух месяцев, как выпишут сестру.
Лону держали в психиатрии до тех пор, пока она не начала разговаривать. Она не стала прежней, практически на все отвечала резко, агрессивно, с ней было ужасно сложно. Тем не менее врачи посчитали, что раз она социально активна, смысла держать ее в стационаре нет. Остальное вылечит время.
Я должна была порадоваться, но вместо этого впала в депрессию. Я навещала Лону в больнице трижды в неделю, и после каждого визита возвращалась разбитой. Нужно было работать, готовить или заниматься Алексеем, но я не могла — тупо сидела на полу и смотрела, как он складывает кубики. Если находились силы, заставляла его называть буквы, и он вполне спокойно поддавался, но обычно меня хватало только на то, чтобы сидеть рядом и наблюдать. Он был единственным источником моей радости. Замечать изменения, происходящие с твоим ребенком приятно. Или было приятно, пока однажды он не ткнул в меня пальцем и не сказал новое слово: «грусть». Непостижимо, но двухлетний ребенок очень четко описал мое хроническое состояние последних месяцев.
Я попросила выписать Илону в выходной, потому что, во-первых, нужно было подготовить к ее приезду квартиру. Это я бессовестно свалила на маму, ибо так устала в очередной раз лечить Алексея, что едва могла шевельнуться. А второй причиной, по которой я не стала забирать Лону на неделе, был Ванька. В лечебнице сестра была под охраной, а теперь я опасалась, что на нее могли напасть с целью закрыть рот навсегда. Разумеется, только стоило попросить Ваньку о помощи, как он с готовностью согласился. А я достаточно навредила их бизнесу, не стоило просить еще и жертвовать рабочим временем. Гордеев, конечно, ни в чем меня не винил, ну или делал вид, а вот мегера… И она была права: я здорово подставила. Всех.
— Хороший денек, верно? — спросил Ванька, доставая изо рта зубочистку. Мы условились, что подниматься к нам домой он не будет, и теперь он ждал меня у машины.
Я оглядела свинцовые тучи, грозившие в любой момент разразиться ливнем и промолчала.
— Да, Ваня, ведь мою сестру выписывают. Это такое приятное событие! — тоненьким голоском ответил Гордеев сам себе.
— Поедем на моей машине, — попыталась я сменить тему. — Лоне будет комфортнее в привычной обстановке.
— Как угодно, но за руль сяду я, — вмиг посерьезнел Ванька. — А некомфортно ей будет в любом случае. Когда я в последний раз ее навещал…
— Ты навещал Илону? — опешила я. Он мне ничего не говорил, а сестра — тем более.
— Ну конечно навещал! — раздраженно сказал. — Так вот когда я в последний раз навещал Илону, мы поговорили, и я узнал о себе очень много интересного. О том, как жестоко с тобой обошелся, и вообще вариться нам с Петром в одном котле. Закончилось все пожеланием больше никогда меня не видеть.
— Ну, Ваня, добро пожаловать в мой ласковый и нежный мир, — сказала я, забираясь на водительское сидение.
Ванька не последовал моему примеру. Открыл дверцу, наклонился и добавил:
— Если что, это была не жалоба на несправедливое обращение, а сомнение в выздоровлении твоей сестры. Год назад она бы никогда ничего подобного не сказала. И мы условились, что я поведу.
— Обратно. Ты поведешь обратно, а пока за рулем я, — сказала раздраженно.
Он со вздохом уселся рядом со мной в кресло и тут же отодвинул его до максимума.
— Ты не рада, что сестра возвращается, — заметил он тихо.
Я довольно долго молчала. За последние месяцы мы виделись от силы несколько раз, поскольку я избегала задушевных разговоров. Но Ванька все равно все выпытывал, словно близкий друг. Это неожиданно усугубляло чувство вины. Отвратительно сознавать, что ты подставил такого хорошего человека.
