— …Нет, всё, — как бы услышав его там, дома, закончил Саттар. — Будем исследовать и это научными методами…
…И пошёл новый фрагмент. Уже — ночь, берег моря…
Свежий ветер — наполнен гулким грохотом волн о подножие обрыва… Не успевало стихнуть эхо одной волны — накатывал удар следующей. И в этом грохоте, и шуме ветра в кронах деревьев набережной — тонуло едва слышное поскрипывание тележки, на которой опытный образец телепатического приёмопередатчика понемногу остывал после двух часов напряжённой работы…
Впереди, в юго-западной стороне неба, сияли необычно чёткие фигуры осенних созвездий — и среди стремительного, в такт порывам ветра, мерцания звезд, выделялась немигающая точка Юпитера. На которой, казалось — и держался колеблемый ветром небосвод, разделённый почти точно надвое проходившей через зенит полосой Млечного Пути — почему-то такая ассоциация возникла у Саттара…
— Посмотри, Саттар, — Вин Барг поднял взгляд. — Неужели я вправду вижу спиральную структуру туманности Андромеды и её спутник? Сейчас, простым глазом, и сквозь этот ветер?
— Не знаю, — ответил Саттар. — У меня не то зрение, что было до травмы. Раньше, возможно, и увидел бы… А у Хельмута — и того слабее. Да, прав он насчёт биоматерии…
— Но, пока он окончит вуз… — грустно согласился Вин Барг. — А что мне кажется, будто вижу — наверно, и есть результат наших опытов! Хотя давай проверим! Сейчас будет восходить Сириус! А я никогда не видел, как восходят звёзды…
Они остановились у изгиба ограды набережной (которая сворачивала почти под прямым углом, повторяя форму обрыва). Отсюда открывалась восточная часть неба, где уже взошли все яркие зимние звёзды — кроме одной, ярчайшей.
— Восход звезды так и не увидишь, — начал Саттар. — Даже такой яркой…
Он не договорил. На краю туманной полосы Млечного Пути — там, где она обрывалась, отмечая границу ночного неба и бурного штормового моря — вспыхнула слабая красноватая точка, и тут же погасла (должно быть, закрытая гребнем волны), и снова вспыхнула, и снова погасла… Долгим и трудным казался восход Сириуса — который то скрывался за волнами, то поднимался над ними, неразличимыми в темноте безлунной ночи, будто ныряя во мрак под горизонтом, и снова с усилием возвращаясь оттуда на небосвод, но с каждым разом становясь всё ярче… И вот наконец — засиял ровно и устойчиво, лишь едва переливаясь то красным, то синим…
(«Но звёзды в самом деле так не восходят!»— растерянно напомнил (здесь) Тубанов.)
…— Нет, но… восходят ли так звёзды на самом деле? — усомнился и Саттар. — Или мы оба видим то, что хотим увидеть? Тоже как результат наших опытов?
— Возможно, — неохотно согласился Вин Барг. — Но как же и не проверить всё самим? Ладно, давай начнём снова. Передатчик уже остыл. Вот только индикатор поставили такой, что виден за много километров…
— Так то на берегу запрещено находиться до 6 утра, а мы на набережной, — ответил Саттар. — Берег там, — он указал вниз, в темноту, откуда нёсся глухой грохот волн.
— Всё равно не хочется лишний раз иметь дело ни с какими «проверяющими». На работе уже достаточно надоели… Представляешь, всё лезут: почему сокращаем слова в историях болезни? А иначе же столько писать, что рука не выдержит! Не давал бы как врач клятву не повредить — попробовал бы передатчик на них! Чтоб их стошнило от самих себя… Ладно, начнём с 20 метров…
Раздался короткий щелчок тумблера (начисто лишённый эха, проглоченного грохотом волн). Крохотная полусфера индикаторной лампочки на верхней панели вспыхнула ярко-оранжево, и отблески замерцали в маленьких параболических антеннах, которые Вин Барг поворачивал вручную. Увы, передатчик не был оборудован ни микрометрическими ключами, ни оптическим визиром-дальномером, ни иным устройством для точной наводки — собирали его не техники-профессионалы, а психиатр и два студента-биолога…
…А Саттар — уже отмерял на асфальте метровые отрезки, ставя еле видимые в темноте меловые чёрточки. И Вин Барг стал думать: какие из эмоционально значимых для Саттара образов использовать для этой серии проб? Что именно представить — так, чтобы Саттар увидел? Может быть, эпизод с камерой хранения?..
(«И это… научный метод? — подумал Кламонтов (здесь). — Так… мы там начинали?»)
…— Но личность — это же и есть память… информация! — услышал он свой голос уже в другом фрагменте, и другой обстановке (беседка во дворе — но летом, и мало похожая на ту, во дворе больницы). — А вовсе не эти инстинкты! И если всю эту информацию как-то скопировать, и перевести в тело, построенное из других материалов… Которому для поддержания жизнедеятельности достаточно одного лишь притока энергии, без обмена веществ… И Космос станет для него такой же родной стихией, как для нас — Земля! Вот и сравним, кто лучше: те, прежние, «биологические» люди, с их разнузданными чувствами, и оттого стыдом собственного тела — или эти, новые!
— То есть это — не просто потому, что некоторые реагируют лично на вашу внешность? — переспросил Ромбов. (Да, разговор шёл во дворе его дома.) — А… глубоко и серьёзно?
