Журнал «Парус» №68, 2018 г. полностью

– Дело в том, что в подходе к изучению гуманитарных наук существуют две установки. Первая предполагает, что гуманитарная наука – это просто наука как таковая, с воспроизводимостью результата, с отделением и резким противопоставлением субъекта и объекта, с вычленением закономерностей. Вторая установка базируется на признании специфики именно гуманитарных наук, их «инонаучности», по выражению Аверинцева. В самом общем виде эти две тенденции в мировом гуманитарном поле ХХ века так или иначе вытекают из структурно-семиотической, а потом отчасти и из постструктуралистской установки и с установки герменевтической – соответственно. В случае семиотики, структурализма, еще раньше – формальной школы, ученые стараются выстроить что-то вроде метанауки, которая была бы понятна каждому ученому, будь он филологом или физиком, своим безоценочным инструментарием, однозначной терминологией. Это такая утопия тартуско-московской семиотической школы: когда филолог, историк, физик говорят на таком метаязыке, что понимают друг друга. И в этом случае задача гуманитарной науки – выработать этот метаязык. Такой подход предполагает, что каждый может повторить по моему алгоритму тот или иной опыт поиска чего угодно (на своем материале) и получить такой же результат. То есть дело не во мне как личности, а в корректности инструментария.

А второе направление, которое связано с герменевтикой в самом широком смысле, настаивает на специфике гуманитарных наук, на наличии у них собственных особенностей, своей «инонаучной» терминологии, своих подходов, и это нормально, потому что это науки о духе. Я сторонник второго пути, специфики гуманитарного знания, но я считаю, что это знание не должно быть эссеистическим, приблизительным, психологическим. Оно должно быть филологическим, но все-таки особым. И здесь возникает вопрос об адекватности.

Если в области негуманитарных наук человек производит опыт и добивается какого-то результата, например, исследуя, что в Москве-реке за субстанция – вода ли, либо какая-то иная жидкость, и другой человек тоже ставит такой опыт, то результаты должны быть одни и те же. Если в результате сложной работы у одного получилось, что это вода, а у другого получилось, что это сочетание многих элементов таблицы Менделеева, то это означает, что повлиял либо негодный материал, либо внешние факторы: может быть, кто-то склянку перепутал. А в гуманитарных науках итоговая адекватность – иного рода.

Существует распространенное заблуждение, что позиция истолкователя художественного произведения (будь то рассказ, картина, музыкальная симфония) должна совпадать с позицией автора. Эта установка считается у нас самоочевидной. Я же, критикуя ее, настаиваю на множественности адекватных прочтений. Я считаю, что передо мной как перед истолкователем находится не просто текст: за текстом мерцает какое-то другое сознание другого субъекта. Другого, то есть не такого, как я. Я могу подойти к этому сознанию с разных позиций. Здесь мы приближаемся к методу трехуровневого прочтения произведения (тут нужно иметь в виду, что, скажем, французский постструктурализм абсолютно противоположно русско-советской научной традиции подходит к соотношению текст/произведение: я в данном случае рассуждаю в русле русской науки о литературе). Если я подхожу к этому другому сознанию только лишь как к объекту, то в таком случае это называется объяснением текста, его последовательным анализом, и тогда моя позиция не отличается от позиции негуманитария: он тоже объясняет находящийся вне его текст. Это первый уровень прочтения.

Если же у меня как у исследователя акцент на то, чтобы каким-то образом описать картину мира, а не только текст, то есть текст, за которым разворачивается картина мира, «гетерокосмос», то это моя интерпретация. Она может быть самой разной. В сущности, самые противоположные постмодернистские истолкования представляют собой веер всевозможных интерпретаций, которые могут быть интересны, ибо они много говорят об особенностях самих интерпретаторов, не отделяющих себя в данном случае от изучаемого объекта, ибо на самом деле далеко не всегда возможно строгое отделение «чужого» от «своего». Это второй уровень.