Журнал «Парус» №68, 2018 г. полностью

И, наконец, если я исхожу из постулата своего рода мерцания другого сознания в предстоящем мне гуманитарном предмете и пытаюсь как-то приблизиться к этому сознанию другого субъекта и истолковать его, то это уже понимание. Ключевые слова здесь «другого субъекта». Этот другой субъект до конца мной никогда не может быть вполне «объяснен». Чужая душа потемки. Подлинный смысл своего собственного текста автор сам часто не может вполне удовлетворительно объяснить, как говаривал Пруст, он выражает не свое биографическое, а свое глубинное Я. Иначе, чем через художественный текст, он его не может выразить, он даже рационализировать не может, а если и рационализирует, то всегда ошибается. И здесь я использую, может быть слишком вольно, такое старое понятие, как катарсис, дополняя его бахтинским диалогом согласия, и всячески стараюсь найти себе союзников среди филологов прошлого. Например, тот же Бахтин. Не случайны же его слова о необходимости видеть чужое сознание за текстом: «Последовательная формализация и деперсонализация (в структурализме. – И.Е.): все отношения носят логический характер. Я же во всем слышу голоса и диалогические отношения между ними». То есть голоса других людей. Это понимание никогда не может быть «общим», а значит, не может быть однозначной безличной коммуникации между мной и другим сознанием.

Если мое сознание в акте понимания полностью совпадет с другим сознанием, авторским (если бы это и было возможно), то я просто стану клоном автора. А ведь в любом учебнике словесности пишут, что нужно истолковывать автора согласно авторскому замыслу, что нужно пытаться адекватно авторскому заданию проанализировать его текст. В данном случае дерзость моей установки в том, что если я попытаюсь применить это на практике, к примеру, настолько глубоко проанализирую Льва Толстого, настолько проникнусь его духом, что уже почти войду в его сознание, то получится в итоге одно сознание, а не два. Я считаю, что если бы это даже и могло осуществиться, как об этом пишут, не понимая главной задачи филологии, то это было бы непродуктивно. Потому на самом деле нет здесь подлинного понимания, поскольку для него нужны две личности, две позиции, а не одна.

У критиков вопросы: как же так, как интерпретатор может понимать произведение лучше самого автора? Но вообще-то это еще Шлейермахер давал такую установку: естественно, интерпретатор должен понимать текст лучше автора. Иначе зачем вообще нужна филология? Так вот, это второе сознание позволяет как раз выявить в тексте такие смыслы, которые очень часто, разумеется, не вкладывал рационально автор в свой текст. Писатель часто руководствовался чем-то другим. Сервантес писал пародию на рыцарский роман, он не был повинен в том, что его «Дон Кихот» будет воспринят как образец рыцарского романа: он пародию писал. Но для нас, его читателей, это не пародия на рыцарский роман, и это не означает, что мы неправильно понимаем «Дон Кихота». Достоевский писал антинигилистический роман «Бесы», писал как реплику в споре с нигилистами. Но нам сейчас нет дела до этих нигилистов, до их идеологии, мы сейчас видим его романы как пророчества, и это не означает, что мы непременно их «субъективно» истолковываем. Это означает, что Сервантес и Достоевский в своих произведениях реализовали такое, что не вмещалось в их сознание, что в процессе создания этих романов они смогли выразить нечто объективно большее, стали, так сказать, «выше» самих себя как биографических личностей. Для того чтобы понять и вербализировать это «что-то», и нужна филология.

Этот спектр адекватности представляет собой попытку избавиться от двух опасностей: во-первых, от опасности стать клоном автора (что – потенциально – неизбежно является логическим пределом «прочтения, адекватного авторской интенции», когда «чужое» авторское подавляет «свое» интерпретаторское); во-вторых, избежать волюнтаризма, этого постмодернистского буйства противоположных интерпретаций, представления, что любое прочтение законно, потому что критерия истинности нет. Постструктурализм, как известно, пришел к тому, что логоцентризм европейской культуры нужно взорвать, что должна быть признана иная установка, которая само понятие истинности отменяет, потому что оно так или иначе связано с авторитетными (сакральными, авторитарными) установками, поэтому само слово «истинность» со всеми его коннотациями изгоняется из этого постмодернистского мира. Я против этого, мне представляется, что границы интерпретаций должны быть, но такие границы, которые позволяют реализоваться нашей личной свободе.