Я считаю, что катарсис, который испытывает субъект восприятия в итоге разрешения эстетического напряжения между автором и реципиентом, напряжения все-таки невозможного, если нет определенной дистанции между ними, у каждого глубоко личностный. И это есть нормальная гуманитарная ситуация. Однако мы можем определять границы спектра адекватности. Эти границы формируются устройством текста и той культурной «грибницы», в которой произошло рождение текста. У православной иконы свой спектр адекватных толкований, а у картин Малевича, в свою очередь, – другой, более широкий спектр адекватных толкований. Моя гипотеза состоит в том, что расширение спектра адекватности – это некий закон развития искусства, по крайней мере последних веков. Но полное разрушение границ спектра для меня означает разрушение, упразднение искусства вообще.
Получается, что моя позиция, с одной стороны, так сказать, примирительная и по отношению к «традиционалистам»-филологам, и по отношению к постмодернистскому разнообразию, но, с другой стороны, поскольку я не принимаю ни того, ни другого, к ней тоже нужно привыкнуть.
– Ну конечно, то же самое присутствует, может, даже в худших формах, и в нашем окружении. Связано это с советским наследием, это совершенно понятно. А в мировой науке это связано с общим процессом достаточно агрессивной дехристианизации культуры.
– В том-то и дело, что советская матрица воспроизводится уже почти четверть века. Как я сказал выше, процесс выхода из форм сознания, порожденных советским временем, с разрушением Советского Союза не закончился. Даже парадоксальным образом этот тип сознания укрепил свои позиции. Для нынешнего молодого поколения формы советского сознания порою более привлекательны, притягательны, чем другие, потому что они беспрерывно продуцируются по всем каналам медиа. Они не были запрещены, как в Германии после ее оккупации, когда национал-социализм был табуирован, потому что Германия стала побежденной страной, и вся эта мощная пропаганда просто была полностью запрещена. У нас же распался Советский Союз, люди не живут той жизнью, нет социализма, но осталась пропаганда в виде советских фильмов, идеализированных каких-то воспоминаний, других форм культуры, которые подаются как особого рода героический или праздничный дискурс. И вы, будучи лишенными этой реальности в своей повседневной жизни, не имея «прививки» хотя бы в виде совдеповской жутковатой повседневности, фактически находитесь под идеологическим прессом советского Голливуда, живете не в тоскливой повседневности, а в нем, в его праздничных миражах, и так уже больше двадцати лет, ежедневно.
Проблема в том, что стандартный, нормальный профессор-атеист – немец, англичанин, в меньшей степени – американец, если у него нет какого-то личного предубеждения против христианства, личной фобии к христианству как таковому, – понимает, что русская и европейская культура вообще-то христианская в основе своей, это самоочевидная вещь, у него нет из-за этого самоочевидного факта никакого внутреннего сопротивления. У нас же такой подход людьми с советским сознанием воспринимается как чужая идеология, соответственно, возникает сопротивление. Я говорю: «Такой-то год от Рождества Христова», а собеседник разве только зубами не скрежещет, хотя ведь очень странно: какая же без христианского фундамента может быть русская культура?