Он высоко держал голову в новой черной кепке и всем своим видом показывал, что он – отдыхает. Ему не хотелось слезать с теплой завалинки, но папиросы кончились – пошел в магазин.
Повар, глядючи вослед, свесив короткие ножки, не достававшие до земли, перебирал свое в памяти: не поторопился ли он, завербовавшись на Колыму? Рыжий, мелкие, цыплячьи волосики торчками, мягко покрывали головенку. Лицо рыхловатое, точно безгубое, бледное, творожистого цвета. Глаза маленькие, но живые, ясные, будто прорисованные на этом, с виду равнодушном лице, иногда взблескивали голубоватым светом, словно он там, в своей мысленной клети, ловил что-то.
Он бессмысленно смотрел на помойку из бутылок и консервных банок, сиявших свежей жестью и стеклом: дальше, за торфяной грязью и галечной чистиной, белела у трассы длинная столовая, куда завтра идти на работу. Никто в бараке не слышал, чтобы повар подымал голос. Если его заденут – только помигает-помигает, промолчит или улыбнется своими маленькими, умными глазками; но ум их – будто не здесь, а где-то в той задумчивой глубине, на которую он мог смотреть часами, забываясь над случайной книжкой на койке или на табуретке у стола.
Вася Сафронов уже шел обратно из магазина по торфяной, намятой тропке обочь кочковатого, высохшего в жару болота. Оберегая от грязи шевиотовые брюки и полуботинки, широко перешагивал через грязные места по дощечкам.
– Женька, ты что делаешь? Сс.шь?! А курицы всё это клюют… – Растяжливо, сипловато крикнул он мальчишке лет пяти, что стоял у крайнего, рядом с бараком, дома, окруженный любопытными курицами – мальчишка поспешно подтянул штаны, снова стал бросать крошки. Особенно хотелось ему подманить недоверчивого петуха с желто-сказочными, как у Бабы Яги, дисками глаз, что жила, наверно, где-то за далекой северной сопкой, заросшей лиственницами: вон как на середине ее сереет таинственная лысина. Там перелетали у кладбища заключенных к опорам высоковольтным тяжелые черные в
Закурили и опять сидели на завалинке Вася Сафронов с поваром, которому в ту ночь приснился сон, что он жарит яичницу из свежих яиц, а не из сухого яичного порошка, как обычно делал в столовой; и из двух желтков, как фотографии, злобятся со сковородки два округлых лика с гвоздиками глаз… белесые, ненавистные, в них и за ними всесилие какого-то иного мира, где солнечный спасительный свет превращается в тягучую желтую массу, облепляющую и не выпускающую тебя навеки…
Да мало ль каких тревожных, страшных и пустых снов снится людям в бараке.
Однообразная серая жизнь, особенно зимой; в каждой половине барака по пятнадцать-семнадцать коек. Утром играло радио, хлопал сосок умывальника, не успевали выносить грязную воду – ведро тут же и выплескивали: она намерзала желтой горкой в двух шагах от никогда не закрывавшейся дощатой двери тамбура. Разбирали в сушилке ватные штаны, полушубки и телогрейки. Печка железная посреди барака уже раскалилась, варили на ней чифирок, пили его с селедкой или горбушей; возчик заглатывал толстый пласт сливочного масла: теперь можно и на мороз идти – весь день ездить на волокушах. Но большинство уже по утрам завтракало в столовой. А обедали там все – по гудку с теплоэлектростанции. Повар в столовой был важен, молчал и в бараке о своей работе не говорил.
Эта профессия шла ему – какой-то он кругленький, маленький, рыжий в желтизну, как цыпленок: видно, что в тепле, у печки, у котлов кантуется. Дневальному Андрею Ярцеву не нравился рыжий, как он называл сначала за глаза, а потом и в лицо молоденького нового жильца. Андрей Ярцев сам в бесконвойном лагере работал при столовой, носил воду в кухню на коромысле. И не любил поваров, нахальных, жадных, а может, и от того, что что-то неприятное, чужое, не барачное было в облике новичка. «Рыжий – бесстыжий» – не зря говорят. Да и тихоня какой: что-то маракует, образованный, книжки ему давай, ест от пуза и все на дармовщину, и мяса, и масла или «жиров», как правильно говорил его приятель, тоже бывший
Рыжего в детстве, в войну поразило, когда он, голодный, представлял миски с картошкой, буханки хлеба, колбасу: человек ли их ест и из них растет и живет ими? – или они сами растят человека, делают его сытым, сильным, веселым? Да и на ум голодный учеба идет плохо, то есть еда и учит тоже; он прямо видел эти живые существа в образах колбасы, хлеба, сала: живые и плотные, мощные. В войну его с другими детьми успели вывезти из блокадного Ленинграда в ярославское село. «Какой воспитанный мальчик, видно, из интеллигентной семьи», – отмечали его между собой учителя.