Вернувшись домой, уже на курсах поваров, он удивился, узнав, что настоящий борщ, как объясняла преподавательница, надо варить двенадцать часов.
«Соловьев, помолчите!» – остановила она его, когда он попытался, прервав её, спросить: разве голодный будет столько времени ждать, терпеть?
Мать у него была товароведом, отец – инженер-путеец, на фронте потерял ногу и работал продавцом в хозяйственном магазине. Он часто вспоминал первый советский парад на Красной площади, куда их, голодных курсантов, пригнали. Славу устроили на курсы поваров, где ему сначала не понравилось, но, тщедушный, слабохарактерный, а самолюбия – хоть отбавляй – он смирился: от продуктов, «от питания и жиров», как тогда толковали, «зависело всё». И на службе в армии, где набрасывались в столовой на еду, расхватывая хлеб, он уже поварил и любил смотреть из окошечка раздаточной, как «они едят». Отец у них умер. Слава завербовался на Крайний Север: подзаработать. «Я ленинградец – мороза не боюсь!» – говорил он попутчикам в поезде, двенадцать суток везшем его до Владивостока. В то время хлеб на прииске в столовой уже стали выставлять на столах бесплатно. Хотя где-нибудь в Киселеве же (куда их вывозили, «блокадных детей») его все еще запирали после «ужны» под замок – а то ненасытные ребятишки начнут таскать – весь съедят.
Быстренький, тихонький, бледная кожа лица как бы отечная, бескровная – подсказывала о его слабом сердце. Но он катался шариком по столовой, глазки сверкали, острые, умные, веселыми стеклышками, особенно когда он засматривался на буфетчицу – стройную, русокудрую Фаину; повар был ниже её ростом.
Нарядное, синее платье, охватывающее тонкую талию, кружевной белый передник очень личили ей, к её голубым, воздушного цвета глазам и к её имени цветочному, тоже похожему на фиалку – Фаина! Не зря её секретарь парткома Вилинская (отсидевшая срок по делу Кирова) звала из буфета переходить в учительницы: на прииске открыли начальную школу. А людей ученых не хватало.
В Ленинграде он хвастался сверстникам, что женщины ему уже надоели – с напускной разочарованностью юноши, еще не знавшего настоящей сердечной привязанности. А на прииске прежнее: и та девчонка, с которой он забирался на чердак дома, и та, которую прижимал к забору – стали ему теперь сниться недоступными – женщин свободных тут не было, они шли нарасхват. Буфетчица приехала из голодной Белоруссии по вызову, к сестре, жене главного бухгалтера Подгаевского, – голос, глаза, волосы, жест белой ручки, которым она сопровождала речь, а иногда и пристукивала кулачком по стойке – все теперь очень завлекало повара.
Фаина очень любила разведенное на молочном порошке какао, едва сготовится в алюминиевом баке – повар уже с кухни несет ей в буфет стакан с булочкой.
Однажды в жаркий июльский день, когда жадные слепни пролезли сквозь марлевые сетки и летали тяжело по столовой, он принес ей не стакан, а пол-литровую банку вкусно пахнущего коричневого питья, а она, близко приклонившись к нему из-за стойки, так, что он уловил запах из её рта, вдруг игриво:
– Не подходите ко мне, сегодня я злая, – сказала ему с засиявшими глазами и так необычно, что это радостью наполнило всю его душу. В столовой, еще пустой, стоял обычный рабочий шумок, и в нём можно было сказать эти загадочные слова полным голосом, и поблизости никого не было.
Краткое опьянение счастьем, сияние её глаз ударило ему в голову, всё вокруг моментально изменилось и тоже засияло, зазвенело музыкой. Я могу… могу быть твоя… подходи. Это было так внезапно.
И он подходил, и они разговаривали про материк, он рассказывал ей про Ленинград, блокаду, голод, про то, как они, мальчишки, находили искалеченное оружие и стреляли. А её уже точно назначили в школу, с первого сентября – учительницей.
В последний день она пришла с опозданием, поздоровалась со всеми и только после этого сделала вид, что заметила его, и удивилась кокетливо одними глазами. Отвернулась притворно равнодушно, и сердце его сквозь легкий страх замлело. Теперь бы он уже не осмелился ей, как летом, принося какао, спеть дурашливо:
Школа рядом с конторой. Он взялся возить туда постоянно бачок с какао или компотом и пирожки – всё бесплатно для детей, так было положено.
В середине сентября, как обычно, выпал снег, сразу всё посерело вокруг, замглело; повар, деловито правя лошадью, к чему он пообвык только здесь, на прииске – подкатил к аккуратному школьному крылечку с крышей теремком, детскими, сказочными перильцами и балясинами. В тамбуре уютное тепло. Втащил бачок с какао в столовую комнату. Идет урок, тихо. Окна, двери блистают белилами. В пустом, грустном коридоре прижался ухом к двери, подслушивая: Фаина Васильевна выговаривала стишок Некрасова, отбивала ритм по столу кулачком, угадывая правильное ударение:
Нет: