Теперь они ложились спать, а повар был уже далеко, он шел редкой тайгой к складу ВВ. Сухой, как селитра, серый снег упруго скрипел под валенками, слабо мерцал в звездном свете, в чистом темном воздухе. Было очень тихо, как обычно зимой бывало здесь в долине, запертой сопками. Иногда ему казалось, что дорогу ему перебегали какие-то мелкие, юркие звери темными пятнами…
Над дверями в клуб разноцветные лампочки высвечивали мягко красноватым светом цифру «1958» – Новый год. А толстячок Толик, завклубом, тоже за семейным столом рассказывал другу Силкину, как секретарь парткома Вилинская готовила подарки детям от Деда Мороза – бумагу упаковочную для пакетов дал завскладом ВВ, а жена его сшила их на швейной машинке нитками. И клеем не пачкались, и вышло очень крепко… Давай выпьем и снова нальем!..
Начальник прииска пятидесятидвухлетний Ткаленко с женой вспоминали московскую жизнь, откуда их прислали (после того, как Ткаленко еще и срок отсидел) родина и партия, и, как всегда, в праздники им было особенно жалко ослепшего сына, оставленного у старшей дочери в Москве. Старый сторож по кличке Заяц грустил в кабинке на дровоскладе у железной печки, на ней стояла кружка, спирт из нее был уже выпит – осталось «пять грамм» на донышке. Сторож считал, что он уже окосел и думал: допить эти «пять грамм» или нет? Доброжанский, лесник, здоровущий, плешивый турок, женатый на якутке, вышел, развеселившись, с гостем, старателем Васькой Носом, на мороз из дому, за высокий забор из горбыля, и, подкидывая шапку, стреляли в неё из ружья. Дом лесника – на отшибе: тут всё можно…
Все, кто не работал в ночную смену на шахтах, забрались в тепло, сидели по домам и праздновали. Воздух стоял неподвижно, как окаменел, оглох, сами звезды с низкого неба мигали как-то дрожливо, будто смаргивали слезы, выступавшие от пятидесятиградусного мороза.
Грудь, как пластина льда, и уже не чувствовала мороза, но силы у него не убывало, да и спирт еще грел внутри, хотя ноги по пояс онемели, но слушались и двигались хорошо. Пальцы прихватило, сжал в кулаки – и пошагал шибче по дороге, тракторными санями прикатанной. По бокам завалы высокие, выдранных бульдозером лиственниц, коряг и торфа – выше человеческого роста, увеличенные снегом; и столбы электролинии. Метров за четыреста до ворот он свернул и по целику обогнул, оставляя широкую дугу следов, горбашку с караулкой для стрелков, обходя кустами карликовых березок зону, обнесенную колючей проволокой с вышками. Стрелки в праздник да в такой мороз не стояли на вышках, пили бражку в караулке, пели песни; радио, как всегда под Новый год, передавало что-то веселое и интересное.
Вокруг зоны было светлее от снега, место было расчищено от лиственниц и карликовых березок, чтобы никто незаметно не мог подкрасться. Вышел к столбу с пасынком – с него провисали провода к складам: вели свет. (У столба летом перед ревизией завскладом «уничтожал» током «лишние», в бумажной оболочке детонаторы и рассказывал Женьке, как был такой заключенный на Хатаннахе: умел осторожно делать из них пистоны для игрушечного ружья сынишке начальника лагеря). На другой стороне зоны чернела на столбах враскорячку вышка. Выждал – никто с неё не окликнул.
Загогулиной, отломленной от коряги, исколов до крови руки, оборвал колючую проволоку и двинул к приземистому длинному «помещению», где хранились ящики с аммонитом и мешки с тротилом. Сюда подъезжали автомашины с приисков, и завскладом, строго по журналу, «отпускал взрывчатые вещества для горных работ на шахтах». Двери широкие, двустворчатые, обитые светлой жестью, на них замков два, один – самый большой на прииске. Рыжий как не вертел, оставляя на жести кровавые, тут же замерзавшие следы и клочья кожи, ничего сделать с ним не смог.
Тогда он пошел к детонаторской, небольшому домику. Может, хотел сбить взрывом замок, заложив в него детонатор в медной оболочке? (Дневальный в бараке показывал на железную печку: в каждом таком детонаторе – две лошадиные силы: подложи и печку эту – сдернет с места!) Повар и здесь, не обращая внимания на то, что руки прихватывало, задирал жесть, оставляя клочья кожи и лепки крови на промороженном железе, оторвал дверную ручку, зацепил ее пробой, и поддалось – замок упал к ногам.
Он вошел в темный проход между стеллажей, там, как ему показалось, было холоднее, чем на улице, наощупь схватился за ящик, сдернул его со стеллажа, ящик развалился на полу, детонаторы из одной коробки вывалились: веские, медные трубочки, величиною с папиросу…
Потом на прииске удивлялись и не могли поверить, как он дошел до склада по снегу в такой мороз, перелезал через завалы, рвал колючую проволоку руками?