Куда ты гонишь, полудурок! Штаны застегну, тогда и присяду. Матрена, руки, человек тебе говорит, в локтях согни. Вишь чё, парень, ты ей одно, а она другое, ты ей —...руки, а она тебе — ноги. Такую и на туалете не нарисуешь. Вообще-то оба хороши вы. Сам, небось — рад, что не видно,— на табуретке расселся, а людей спозоранку кости ломать заставляешь. Хе-хе: согнуться, достать пальцами... с табуретки-то можно, а тут согнешься и не разогнешься.
Захар Иванович поднял с пола и бросил на кровать одеяло. Кинул взгляд на жену.
Пава, ядрена вошь.
Не выключив приемник, он вышел из спальни, затем, громко брякая рукомойником, помылся, высморкался в таз с ополосками и покинул дом.
С крыльца шумно разбежались курицы. И только петух, косясь на хозяина и переминаясь с ноги на ногу, то ли растерявшись, то ли — на риск свой и страх — вообразив себя храбрецом, остался на месте. Перышки у гребня медленно приподнялись, а один глаз его наглухо вдруг затянуло веком. С ходу хозяин ловко поддел птицу носком сапога и отправил ее вверх.
— Ты мне еще тут.
Получив помощь, петух залетел на забор и, словно только этого и ждал, сипло закукарекал.
— Проснулся, вспохватился, дурак голенастый. Поори, поори, харя пустоголовая. Давно уж топор по шее твоей плешивой плачет. Заткнись, тебе сказано,— Захар Иванович взял Матренину калошу и замахнулся.
Бог знает куда смотрел в это время петух, глаз ли его так и не раскрылся, но опасности он не заметил и продолжал притворно горланить, пока точно запущенная обутка не прилетела в бок ему и вместе с ним не упала за ограду.
— Научу, идрит-твою-в-корень.
Захар Иванович присел на ступеньку крыльца и закурил. Дымок потянулся к навесу, обогнул его и канул в утреннем воздухе. „Эх, винтовка-пистонка“. Небо сплошь затянуло легкой, невесомой пеленой и лишь по востоку, там, где над забором виднеются макушки едва озаренных сопок, светится желто-оранжевой полосой. Из ельника взметнулась стая ворон и, галдя о чем-то во все горло, полетела в деревню завтракать. „Эх, сушество-вешество". Где-то напротив, проскрипев протяжно и тоскливо, напомнили о себе ворота. И тут же послышался женский голос: „Ну-ка, пошли отсюдова! Нашли место! И чё вас привязало-то тут только! Всю уж подворотню залепили, холеры. Негде им больше. Шли бы вон к речке, там бы и околачивались. На всю деревню одного пастуха найти не могут". Звякнули ведра, а ворота сказали: и правда что, мол, бум. Захар Иванович заводил головой, пытаясь через щель в заборе обнаружить кричавшую женщину.
Увидел, оглядел ее снизу доверху, ухмыльнулся.
— О-о-о, Араниху тоже, никак, мухи с кровати согнали, то-то такая злющая: коровы ей помешали... всё ничё, а тут, смотри-ка...
„Нам бы с Араниным бабами... или хошь кожей бы на этот период поменяться. А то везет же дуракам",— подумал Захар Иванович.
Прохладный, сытный воздух, утренняя благодать, несколько затяжек крепкой папироски натощак, поднявшаяся с постели, если не раньше, то одновременно с ним, зазноба его молодости, Араниха, и попавшийся под ногу петух развеяли совсем уж дурное расположение духа Захара Ивановича, так что, когда спустившийся с крыши кот, большой и белый, взбежал по крыльцу и, выгнув жирную спину да мурлыча простуженно, принялся, потираясь, расхаживать возле него, Захар Иванович, как было бы обычно, не щелкнул кота промеж глаз, а ласково даже потрепал его за обмороженное когда-то, раздвоившееся ухо й молвил:
— Ну, что-о, Бельмотро-о-он, наво-о-ошкался... вдо-осталь. Нате-е-ешился. Отвел душу свою кошкадронскую. Вот сукин кот, мне бы твою жизню. Ладно, ладно, хватит шоркаться-то, пинжак весь шерстью своей увозишь. Паш-шел! каму сказано, а то... — и пристроил для щелбана Захар Иванович костистый палец.
Выученный, вышколенный хозяином Бельмотрон не заставил себя уговаривать — разом прервал свою монотонную, подхалимскую песенку, поник зарепеенным хвостом, выпрямил спину, лишь ненадолго задумался как бы. вспомнив будто дела поважнее, засеменил к приоткрытой двери — и был таков в сенцах.
