В Ялани запели петухи.
Ничё еще, пока темно, спишь, а как светать стало, дак сетку прямо хошь бери, натягивай и в сетке спи. Другого выходу нет, ага.
Захар Иванович уж и тюлевой скатеркой лицо покрывал.
Да чё там тюлевая скатерка, смех один, ковда они, вертихвостки, и сквозь штаны дегтярные прокусят. Откуда их, лихорадок? С вечера вроде всех извел. И в той, и в этой половине, и на кухне с фонариком выходил тщательно — не оставалось вроде ни одной... А Матрене вон — той хошь бы хны... Вы только гляньте на нее... ты посмотри-ка, посмотри: спит, мать ее, и в ус не дует. Не поведет даже бровью. Они, заразы, ей по губам лазят, в норки забраться норовят, а она... хм, ну и порода. Ни клопы ей, ни мухи. Рой ос бы на нее, на колоду мшалую, или шершней. А ей хошь шершней, хошь весь зоопарк на нее выпусти, шило хоть возьми и шилом ее, дак один хрен, до времени глаз не растворит. Кожа, наверное, свиной толще. Да ни в како, поди, сравненье. Не кожа, а рогожа. Эвон чё. Это куда ж годится-то...
Пальцами ног ущипнул Захар Иванович сударыню свою за икру, а сударыня только глубже, словно помянула кого, вздохнула, но не проснулась.
Из такой кожи обутку сделай, дак износу ей не будет. Хм. Заорать, ли чё ли, что Зорька отелилась? Что сено с огорода увезли, что... Глупость. Тут хошь саму вместе с койкой на площадь вон на трех бульдозерах вывози да... Пусть дрыхнет, может, во сне чё умное увидит. Зверство, конечно, получается какое-то: мужика мухи зажрали, мучается по чем зря мужик, а эта туша... он как ноги-то расшеперила, как деушка. Не баба, а...
Ничего не пришло на ум, с чем можно было бы сравнить жену свою, и Захар Иванович с головой забрался под одеяло. Но скоро обнажил лицо.
Фу! Тьпу-у-у! Не баба, а печка.
Стянув с себя пропотевшую рубаху и разогнав ею назойливых насекомых, он укутал рубахой голову, а руки спрятал под подушкой.
Так-то оно лучше. От них же, пакостей-то этих, ну никак, хошь в подполье залазь. Собаки... да не собаки, чё собаки там, а штрафники какие-то, кровососы голодные. Никогда раньше такого, чтобы эти язвы кусались, не бывало. И от стариков не слыхивал. И отец, не помню, чтобы жаловался. Понанесло же кровопиек. А может, меняется все потихонечку: кто раньше не кусался, теперь кусаться будет; кто раньше так, тот теперь эдак? Глядишь, и с Матреной чё-нибудь переменится. Да это вряд ли, разве что в ширину еще раздастся. Китайцы, наверно, мать бы их в душу желтопятую, плодят там да распускают. Неровен час, что и болезнь каку растаскивают. Летают, жужат, верещат... а на лапах... гранаты...
Задремал Захар Иванович. Но пригрезилось ему что-то беспокойное: не то били его, не то задушить пытались — ездил он по подушке укутанной в рубаху головой и сучил ногами так, что порвались штрипки на исподних. Одеяло сползло на пол, оголив его спину. И мухи тут как тут: насели, забегали, защекотали, то и дело впиваясь в тело мужика.
Ох ма-а-ать честная!
Захар Иванович сорвал с лица рубаху, взглянул на часы, но стрелок не разобрал.
Да это чё ж тако-то, а! Матрена-корова-недоена, амбар увозят! Сено горит! Зорька слоном отелилась! Трусы твои с веревки воробьи утащили! Сдохнуть легче, чем спать с тобой на одной койке! С покойником — с тем и то, мать бы его, наверное... да тьфу ты!
Захар Иванович сорвался с кровати, включил на всю катушку „Альпиниста “, подаренного ему на шестидесятилетие соседом Аракиным, и принялся собирать разбросанную с вечера одежду.
„...Для жителей Дальнего Востока и Восточной Сибири... рывки руками и встряхивание кистями...“
Захар Иванович вспомнил вдруг своего старинного приятеля Кеху Бродникова. Приняв лишнего, Кеха безо всякой на то причины и без повода начинал размахивать, трясти, словно в судорогах, своими руками, вывертывать их и кричать при этом: „Я — Кеха Яланский! На меня где сядешь, там и слезешь! Чужого не возьму, но и своего не отдам! Кто в лес, а Кеха — в ельник! Лес рубят, а Кеха ползай, щепы собирай! Лежит — чужое, подобрал — моё!“ — и так без умолку, кого хочешь из себя выведет, и выводил.
„...Ноги на ширину плеч, руки в стороны...“
Где-то я такого видел? Точно такой же придурок... A-а, в Елисейске, на автовокзале, туалет — дак на двери. В Бородавчанске тоже вроде есть. Только те в шляпах. Может, и этот в шляпе? Не узнаешь.
Натянув Штаны, согнувшись и пальцами забравшись в штанину, расправлял Захар Иванович завернувшиеся до колен кальсоны.
Громше, громше ори, всех там собери, давайте уж скопом... Где она, гача эта проклятая... Матрена готова: и ноги вон на ширине, и руки в стороны, а чё дальше делать, и не расслышит, бедная. Да на гармошку, или чё там у тебя, дави пошибче. Силы нет, что ли? Или не покормили тебя перед этим?
Захар Иванович развернул наконец-то исподние и связал обрывки подвязок.
