Она поняла, что сделала что-то нехорошо, прикрыла казус счетами, кокетливо улыбнулась: “Ну, вы пока поиграйте тут, а я пошла“. — Дед потом любил повторять ее фразу, с удовольствием и аккуратно перепутывая картавые буквы.
И еще одно более раннее мое воспоминание: бабушка Натальи Гончаровой качалась на качелях, приезжали женихи, а она качалась и не хотела к ним идти"{2}.
...Мне страшно, почему я это написала...
Через год бабушку сбила машина.
А еще через год она умирала.
„...Вчера бабушке стало 82 года. Она умирает.
Она уже ничего не делает, не ест, не говорит, только дышит.
Еще вчера она сама встала за водой, — она никогда ничего не просила, и теперь забывает, все привыкла сама, не встала а вскочила, — инерция всей ее жизненной стремительности, и легкомысленности.
Я успела ее подхватить. У нее тельце, как у изросшего птенца: горячее, лысое, в сухой великоватой коже, съезжающей с жиденьких мышц.
Улыбнулась плутовато и чуть извиняясь за беспомощность:
Теперь она тихая лежит, мирная, какой была всю жизнь, тихо отдается смерти.
И мы ничего не делаем, делать ничего нельзя.
Подхожу, целую ее, наверное, она уже не чувствует, но кажется, что чувствует.
На губах волосы походят на травинки.
Я еще не понимаю, как все последует, только нежность к ней горькая, как сломленная жесткость.
А я ведь, было, отчуждилась от нее... моя детская любовь к ней затерялась в старости, притупилась о мою жестокую молодость. Сейчас, на острие смерти, любовь осталась ровной, глубинной, без литературной подсветки.
К нам приходит много народу, мне страшно, что они присутствуют. Но может, к смерти, даже неблизкой приходят причаститься...
Я вспоминаю картину Ю. С. Злотникова на смерть Фаворского. Дочь его стоит у края, читает псалтирь...
Я пишу сейчас... наверное, нужна молитва... как-то и горя словно нет, ни боли, ни отчаяния, только жуткое и нежное тоже жуткое провожание...
Тихо. Осень. Остывают старики.
29 сентября (1888) — 1 октября 1970 г.“
Наш дом стал мрачным и тяжелым, пространные комнаты заполнены дымом и тоской.
Мама что-то все делает на кухне, убивая тоску и пространные часы,
а теперь я знаю, —
восстанавливая собой
бабушкины движения.
Потом и я буду делать так же...
заходит ко мне взять сигарету и заглянуть в глаза, — может, во мне составится пара слов, но пока нет, я молчу тоже, глажу ее руку.
Сейчас Эдька живет у нас, мой товарищ, мама попросила. Он, может быть, находит здесь ответ своему чувству Дома. Он приходит поздно, весь день расходуя на усталость, „учится на врача-психиатра“ — говорит его профессор, шутя. Поздно вечером Эдька возвращается к своему Празднику: в доме его ждут, как единственного живого человека. От входа он сразу включит магнитофон, будет разговаривать, вкусно есть, греть для мамы шприцы, чистить яблоки ... я стала любить очищенные яблоки.
Яблоки прислал Батя. Такие большие, и очень красные.
Днем дом пуст.
Приходят друзья. Они все пересекаются между собой, и никто не может обнаружить своих целей прихода. Приходят в другие дни, и возникают новые пересечения и новые несовпадения
Все это отодвигает меня от них, — приходят ко мне,,но попадают в облако своих же отношений, хотят рассказать истину, что они будто поняли, или хотят, не расходуя страстей, получить меру эмоций...
Бабушку мы хоронили из дома.
Ночью бежали с Эдькой за женщиной, которая обмывает покойников. Было очень жутко. Я еще не знала, как все это будет.
