Мне, конечно, рассказывали много и других историй, сказок, читали книжки, и конечно, всеми героями я сама становилась, и не только героями.
Это будет глава
Обычно происходит так:
Сегодня я вдруг точно знаю, что я —
— чайник, — в моем задранном носу свербит кипяток;
— или кораблик, — бегу по лужам быстро, быстро, пальто — мой распахнутый парус;
— может быть, львенок, скорее это большой невзрослый кот: спина вытягивается — потягивается плавно, нега переходит в тяжесть лап и уходит в землю через выпущенные когти, хочется подпрыгнуть, ударить лапой, хочется завернуть голову внутрь выгнутой шеи, ухом пройтись по чьим-нибудь коленям;
— или только что прочитанный Гулливер. Меня выбросило волною (сна) на неведомый берег, не могу поднять головы — каждый мой волос прибит к земле, ноздри щекочет шпагой маленький человечек. Сейчас, я знаю, я разгляжу удивительных лилипутов, что пленили меня, и потом буду с ними жить, строить им из песка дома, возить за нитки их корабли, ловить мух, которые станут их лилипутскими домашними животными;
............
Довольно одного-двух признаков, чтобы быть.
Иногда и просто имени.
Это естество детей — жить многими жизнями одновременно, а преображение — миг!
И ты свободен
выйти из рамок своих, стать другим, разным, всеми людьми, предметами, природой, всем миром.
Довольно имени. В произнесении его — встреча нашего взаимного бытия.
В его определенности — начало превращения.
Иногда же разворачивается целое действие. Схема его проста. Начальное имя случается само. Сюжет заимствован, но волен. Развязки часто и вовсе нет. Цепочка действия сплетается из препятствий, прочитанных или выдуманных, взятых из-под руки, и цель его — та же — Встреча, как поиск возможности дать обозначение, имя в многообразной стихии отношений.
В „моей истории" я только изначально Гулливер (где же еще я встречусь с лилипутами и великанами?),
но я — и море, разбивающее корабль, на хребте своем несу обломок мачты с гибнущим человеком; и рука его, вцепившаяся зубами пальцев в деревяшку;
............
я — лилипут, забирающийся по лестнице на бастион моего колена (— или Гулливер на коленях девочки-великанши),
я живу в этих маленьких дворцах, вздрагиваю от тени, закрывшей мое жилище и, мертвая от ужаса, смотрю в огромный глаз, мерцающий в окне,
...
Цель моих приключений — Встреча.
Впрочем, никогда не победа. С победой неизвестно, что делать, да и скучно, это с побежденными много всего бывает.
Встреча — возможность проявления своей любви и преданности; возможность проникновения в иную суть;
Встреча, где обмен именами есть преодоление себя, т.е. подвиг, и в цепи преодолений осуществляется постепенное Мое Имя.
А еще меня завораживает, как Герои в своих приключениях легко теряют дом, богатства, да и честь, и последнюю одежонку, и откуда-то все снова берется легко, волшебно, чтобы опять раздать, раздарить, бросить, потерять, пустить по ветру и самому пуститься:
сиюминутный заманчивый калейдоскоп Жизни.
Из подражаний вспыхивает непреодолимое желание самостоятельных удивительных поступков, подвигов и чудес.
В нашем доме на самом верху живет профессор Лилеев. Почему-то мы начали его охранять. Ходили за ним по пятам, дежурили на чердаке. Ночью мы, конечно, дежурить не могли. Ночевать на чердак приходили нищие, иногда цыгане. Цыгане были особенно хороши. Они пили водку и пели странные песни. Слов мы не понимали, песни были веселые, но под них всегда хотелось плакать. Мы и плакали. Их же это очень смешило, они поддавали нам легонько кулачком под бок и хохотали, закинув головы. Мы тоже начинали хохотать. Как-то раз они даже плясали. Их было четверо, — цыган и трое цыганок.
Цыган постукивал по переборкам перил и пел. Он пел длинно, низко. Цыганки шли плясом одна за другой вниз и вверх по лестнице, мелко перебирая ногами и мелко выкрикивая что-то гортанными голосами.
Потом они дали нам по круглой розовой конфете и отослали домой.
Дома бабушка увидела конфетку и с отвращением выбросила ее в ведро.
Помню, что я так горько плакала, словно это была моя брезгливость, словно это было какое-то предательство, когда я уже сквозь сон слышала, как цыган гнали с чердака дворники. Гоняли их, конечно, часто. Нам же было спокойнее, когда мы знали, что наше дежурство ночью продолжается, — мы были уверены, что тогда с Лилеевым ничего случиться не может.
