Все по тому же закону рифмы, в каюте с невостребованной Людочкой жила красавица-певунья из Омска или из Томска, не вспомнить, очаровала круиз своим голосом, „листья желтые над городом кружатся, с тихим шорохом нам под ноги ложатся, и от осени не спрятаться, не скрыться, листья желтые, скажите, что вам снится, что вам сни-и-ится!..“ Душевная песня, даже лучше, чем в телевизоре, пела, громче по крайней мере, пела и пела в микрофон, не ломаясь, что вам сни-и-ится!.. Допелась до ночного в капитанской каюте концерта, помощник по пассажирам, эта бестия с поцарапанной рожей, потом все притискивал в уголок певунью, притискивал, внушал, та отворачивала в густой пудре лицо, я уже в курсе, взглядывал, пробегая, не увидим больше шикарного вечернего туалета певуньи, в сраженье изорвано, убыток материальный, директриса раньше меня уже знала, имела линию, этот факт получит в пароходстве должную оценку, форменное безобразие, скандал, всяческие границы, подолгу шепталась в люксовой своей каюте с гордой певуньей.
По принудительной трансляции гоняли по утрам три подряд бодрых песенки, мертвых разбудят, только-только стихал шабаш на плавучем борделе, как ехидный Высоцкий, недавно умерший, сообщал доверительно, если вы в своей квартире, лягте на пол, три-четыре, бодрость духа, грация и пластика... Потом модное — синий-синий иней лег на провода, в небе темно-синем синяя звезда, о-о-о, только в небе, в небе темно-синем!.. На закуску, для верности, еще одна барабанно-забойная штука — ван вэй э тикет, ван вэй э тикет!..
Сколько лет прошло, а эти три песенки так и застыли в памяти одной, изуверски слившейся пыткой. Еще запало, как магаданцы, накачав Жизнелюба, стырили у него всю коллективную водку, закупленную в порту для экономии денег, облагороженную мандариновыми корочками, строго рассчитанную на весь круиз... Как гирю я левой выиграл, тридцать раз пожал полуторапудовку, чем до сих пор и горжусь...
На заключительном банкете, о котором я уже поминал, после первого скромного тоста капитана, за дружбу, за здоровье, за благополучное окончание круиза — Владивосток надвигался, двое суток хода — слово взял первый помощник. Я так и не понял, чем он на корабле занимался, выходило по всему, что ничем, выходило так, что просто олицетворял власть, вроде ходячего с серпом и молотом флага. Уже раскрасневшись от выпитого, даже как бы гарцуя на месте с приподнятой рюмкой, подчеркнуто интеллигентно, многословно, с бесконечными оговорками, произнес тост о том, что все прошло замечательно, он счастлив лишний раз убедиться, их поколение передает эстафету в надежные руки, все так, все безусловно так, но как человек с определенным жизненным опытом, как коммунист с тридцатилетним стажем, не может он умолчать и о том, что не хватило ему, лично ему, в проводимых мероприятиях, а не хватило ему, лично ему, огонька, задора, комсомольской боевитости, если хотите, именно того высокого не увидел он горения, порыва, отличавшего комсомол его юности, тут еще есть над чем поработать, есть безусловно, хотя в целом, повторяю, стоит, может быть, продуктивней использовать накопленный опыт, плотней, не побоюсь этого слова, осуществлять смычку, черпать, лично ему так кажется, от старших товарищей, за связь поколений, товарищи!
