Капитан не смутился, ничего, говорит, ничего, это личное, женщина, бывает, почему не налито, а музыка, где гитара, переглянулся с помощником по пассажирам, послал к анчару властным взглядом, тот и впрямь возвратился с гитарой и директрисой, лицо сухое, улыбчивое, спасибо, говорит официантке, горячее не хочу, салатика вот с удовольствием, первый помощник удивил романсами, помощник по пассажирам анекдот рассказал, хамский анекдот, под рюмку прошел как пикантный, директриса с чувством подпевала, официантки сновали невидимо, стол опрятен, обилен, капитан предложил американскую сигарету, щелкал японской зажигалкой, почему Людочку не пригласил, спрашивал, изрядно выпито, тосты общи, обтекаемы, за женщин, за море, за коллектив, перед капитаном поставили корейскую капусту, я жевал ее уже как российскую, тут-то директриса мне снова влепила. Твоя, мол, недоработка, твоя, неужели так сложно было устроить этой свинье девицу, косяками ж ходили, теперь расхлебывай, это ж, считай, официальное мнение, он же отзыв будет писать, в обкоме меня не поймут, эх ты, размазня, самой мне, что ли, подстилку ему искать. Так у него ведь горничная, слабо защищался я, ему что, гарем нужен, старик ведь, и горничная. Эх ты, не снижала презрения директриса, посмотрела б я на тебя, когда сам таким вот стариком станешь, ох посмотрела б, твоя недоработка, так уж признай... О чем бы вам секретничать, возникал капитан рядом, к дому подходим, а вы о работе все, о работе, нехорошо, друзья мои, нехорошо, угощал американской сигаретой, можно и я за компанию, закуривала вдруг некурящая директриса.
Сутенера из меня не получилось, пришлось переквалифицироваться в графоманы.
Как и любому замшелому графоману, мне тесно внутри собственного обрубка, соблазн обобщенья выводит тот самый круг друзей, который распался, который, прощайте, круга нет, прощайте, ни упреков, ни обид. Но по-честности, слабо верится в спокойное движение планет, сижу вот, живой и теплый, знаю, соври сейчас — эти самые, которых якобы нет, по шее накостыляют запросто, Левитанский им не указ. Придется поэтому без имен, придется топтать катаевскую дорожку, нимало не смущаясь, что друзья мои не из великих, что никто их не расшифрует, что и сам-то я далеко не Катаев, ну так что ж тут говорить, что ж тут спрашивать, вот стою я перед вами, словно голенький. Галич тоже, поди, подслушал парижских под окном своим деток: это я, это я, говорите на меня.
Сразу после зачисления девушек отправили в колхоз на картошку, а нас, немногих ребят, на строительство котельной для нового здания пединститута, которое давно уже никакое не новое, а просто пединститут.
На работу возили, строительство велось за городом, на Усть-Камышинском плато, не шибко далеко, но все ж за городом, за леском, на окраине. Возили почему-то в железной зэковской погремушке, что чрезвычайно нам нравилось. Как тайные стихотворцы, рассказчики, романисты, мыслители, психологи — мы дружно подмечали что ни попадя и, не выдержав тайного зуда, делились заметами, обкатывали на слух, ревниво подмечая реакцию. Но поскольку все вокруг видели одно и то же, взаимное раздражение маскировалось ироничной снисходительностью.
— Старик, ты обратил внимание, как народ смотрит? — тут же вываливалось это самое „как“, что и впрямь.
Сложно, наверно, выделить какую-то одну строгую в этих взглядах эмоцию, много чего там было: сострадание, испуг, брезгливость, любопытство, печаль... Но самое главное — кувырок ракурса — дарована редкая возможность побыть в чужой шкуре, с тем, наверное, чтоб еще больше дорожить своей, с тем, чтоб изнутри чужой шкуры суметь разглядеть себя, свой взгляд на обочине, в моментальном повороте головы, все в том же смешении любопытства, брезгливости, жалости к этим глазам и зубам в прорези мертвого железа, к этим глазам и зубам с возвратившейся наглядностью заповеди — от сумы да от тюрьмы не зарекайся.
Хотя тогда, почти двадцать лет назад, я отчетливо помню страх и только страх внутри себя, внутри железного короба, внутри дорог и домов, внутри государства, внутри блока НАТО. Паника, страх, омерзение, напускное равнодушие на лицах будущих своих товарищей, которых я любил уже, словно свое блестящее будущее, так удачно протырились в институт, так безусловно готовы мы овладеть теми знаниями, которые выработало человечество, так нежданно-негаданно вынуждены вдруг прибрасывать на себя судьбу отщепенцев, изгоев, дна, отчего радость собственного благополучного студенчества становилась сто крат острей.
