Директриса ударилась в слезы, не успев пригубить, ревела, будто сказано было в ее личный адрес бог знает что. Капитан утешал, усмехался отечески. А я опрокинул, а я не закусил, а я тоже понял себя кровно задетым, чья бы корова мычала, наливался я, и вскочил, не спросясь, не дав расслабления после рюмки, вскочил в грозовой еще паузе, тарабанил в ответ нечто дерзкое, мы не позволим, со скрытым волнением, при всем уважении не позволим, давил я на скрытое волнение, чернить славный отряд сибирской молодежи, которая беззаветно вкалывает в сухопутных своих городах, платит дурные деньги за отличный, однако без захода в иностранные порты, круиз, за сомнительное, доложу вам, удовольствие, обгореть среди зимы, проболеть от качки полсрока, получая в награду непродуманное, скажу откровенно, демагогическое, больше того, политически неверное — терять было нечего, сам-то прокатился на шару — обвинение! Решительно протестую, как рядовой комсомолец, как сибиряк, БАМ, выбрасывал свободную от рюмки руку, Самотлор, кликушествовал, словно завзятый конферансье, угольная житница страны, водка, выплескиваясь, мочила пальцы, романтики-первопроходцы, труженики полей, голос неподдельно дрожал, думать было некогда, рыбаки и нефтяники, щеки горели, а что сказал лично Леонид Ильич, водка стекала по спине потом, именно о нашей трудовой молодежи сказал (тут я блефанул, конечно, не сильно, впрочем, рискуя, не может ведь быть такого, чтоб Леонид Ильич чего-нибудь не сказанул о молодежи?> Взяв высочайшую ноту, как бы и сам напугался, как длить, куда уводить, деваться некуда, пора бросать в бой героику гражданской, энтузиазм первых пятилеток, суровое испытание в годы войны, подвиги мирных буден, а припечатывать тем же генсеком... Пока я это соображал, вроде выдерживая уместную после Леонида Ильича паузу, пока сглатывал комок от волнения, первый помощник вдруг встал, вдруг потянулся к моей рюмке, как бы молчаливо поддерживая, разделяя, и кто-то, в силу, видно, служебного рефлекса, глядя на замполита, тоже неуверенно приподнялся, и тогда уже вынужденно встали все, а я поперхнулся несказанным, а я окончательно скис, напугавшись торжественного вставания солидных, не мне чета, людей в мундирах, и заткнулся хоть в нужном месте, помянув генсека, интонационно все-таки речь повисла, что можно было списать на молодо-зелено, а можно на перехвативший горло патриотизм, который все-таки сглотнул я с усилием, завершив свой бред самым надежным — из лозунга — способом, нам строить коммунизм, нам жить при коммунизме, нам, а не вам, давил я на гордое „нам“, мол, неча тут, неча права качать — вся речь сразу же приобрела хулиганский оттенок, оставить без ответа который было бы непростительной глупостью, алаверды, плотоядно улыбнулся первый помощник, ах, как бы он меня высек, как бы разнес в пух и прах, тем же Леонидом бы долбанул Ильичом, но капитан спас, капитан постучал ножом по бутылке, хватит, этак добродушно, но с внутренним рыком, хватит, говорит помощнику, самолично закругляя дискуссию, за дружбу, и еще сильней закругляя, за здоровье, подумав, добавил, Леонида Ильича, не зря чтоб стоя пить, вот жук.
Я глядел соколом, не все, правда, гладко, но в целом-то, в целом наша взяла, получив с тыла, директриса вдруг засобиралась, завставала, заоправдывалась, оказывается, просто личное, извините, но просто личное, усталость, нервы, поэтому слезы, вынуждена покинуть, сожалеет, но вынуждена, голова и личное, с критикой целиком и полностью, больше того, за критику даже благодарна, в адвокатах не нуждается, спасибо за угощение, за хлеб, как говорится, за соль, заплакала и побежала. Посидели.
