Приводят в умывальник. Гитарка брякает, транзистор лопочет, посвистывает, тушенка вскрыта, дед пьянехонек, в тапочках, на столе сидит для чистки оружия, молодой, из наших, сапоги в углу драит, шестерки вокруг.
— На, кури... да не ссы, солдат ребенка не обидит, не ссы, свои все. Ты что, говорят, журналист?
— Вроде того.
— В стихах сечешь?
— В каком смысле?
— В смысле сечешь или не сечешь? В таком смысле.
— Ну... Стихи я люблю.
— Полюбила Манька Ваньку... Ты не виляй, не виляй, когда по-человечески с тобой... Я ж тебя по-русски спрашиваю, сечешь или не сечешь?
— Секу.
— О, это дело. На, кури, садись... Альбомчик у меня... Ну да ладно, все одно не поймешь... Стих, короче, нужен в дембельский альбомчик. Про службу, про меня желательно, про мужиков вот... сколько мы тут... подъем-отбой... Эх, зема, красивый стих нужен, гвардейский! Подписываешься?
— Да как...
— Вот и сговорились. Ручка — моя, козырная, бумага — из штаба, беленькая... Валяй, журналист, обучали поди... Сроку тебе до подъема. Пугать не буду, но прошу постараться — гвардейский чтоб. Тебе ж лучше будет... Давай, для знакомства, про себя расскажу, ребята вот соврать не дадут, как служил, как пахал, какие кореша, и вообще... про характер.
— Не надо про характер. Обойдусь.
— Смотри, зема, смотри, тебе видней... Время пошло. На с собой, покуришь, как писать устанешь. Еще бери, да бери, не стесняйся, назад не попросим, стих чтоб с рифмой был, как в школе. На берегу договариваемся, при свидетелях.
Пивнул водички я из-под крана, плеснул на лицо, товарищ мой поднял от сапога голову, глянул с откровенным сочувствием. Отвели в каптерку, заперли, форма висит, фуражки в ряд, бирки, шинели, эмблемы на рукавах линию образуют, в струночку, чисто, опрятно, запах кожи, сукна, на столе, под стеклом, Пугачева с гривой, гимнастка с обручем, Устинов в медалях, колготочная, само собой, цаца, нормальная компания.
Вдохновения я не ждал, в умывальнике вдохновили, за час-полтора управился, точь-в-точь по канве соцзаказа: Вова Малышев мысль вынашивал, хоть бы дембель пришел скорей, по казарме ходил, всех выспрашивал, сколько дней еще, сколько дней?.. И дальше, дальше, само оно как-то плелось, заплеталось, абы рифма друг через дружку, как в чехарде, прыгала, абы в шутку обернуть, абы сапог не сунули, абы перемочь это блядство под названием святой гражданский долг, бодрящий на трусливое словоблудие.
Покурил, остывая, и уснул на сомкнутых колодцем руках с Пугачевой и министром обороны в обнимку. Мне снилась осень в полусвете стекол, друзья и ты в их шутовской гурьбе, и как с небес добывший крови сокол, спускалось сердце на руку тебе... Мне снился киргиз-дневальный, который отопрет и разбудит меня перед тем, как будить дежурного офицера, как встану я, с чугунной башкой и занемевшим телом, добреду до койки, разденусь, сложу, как положено, форму, даже успею улечься, устроиться, может быть и уснуть, и сразу же дневальный завопит истошно: Па-адъем! И этот ненавистный, как пытка, вопль — единственное, что помешает мне увидеть во сне долину Дагестана...
— Эй, зема, слышь... Подъем, утро, пора... — дневальный растолкал меня, я поднял чугунную башку, разлепил глаза, задвигал онемевшим телом, спину резануло — проснулся. Завернул в умывальник, раковины блестят, плитка на полу светит, краны сияют, ни следа ни намека на ночное гульбище, из наших кто-нибудь драил, попил в охотку, помочился в раковину, дошел, шатаясь, до койки, и, пока раздевался, ухладывался, проснулся окончательно, обнаружив себя в предрассветной казарме на богом забытой точке, где полторы сотни таких же стриженых гавриков храпят, сопят, бормочут, пукают, расчесывают, не просыпаясь, комариные укусы, истекая соком мужским горячим в тихий рассветный час, исполняя тем самым почетный долг по защите воздушных рубежей нашей Родины.
— Па-адъем!
После зарядки, заправки коек, умывания, одевания, поверки, завтрака, перекура, развода, когда соизволил дедушка пробудиться, сполоснуть похмельную рожу, выдернул меня из построенной команды.
— Ну что? — хмуро спрашивает. — Сделал?
— На, читай, — протягиваю листки, — а мне идти надо.
— Да стой ты, не секотись, успеешь... — вдруг вскипел. — Идти ему надо! Ах ты, так, так и так!.. Устава не знаешь! Ничо, журналист, ничо, ты мне уставчик ответишь!.. Так, так, так. Докладывай как положено.
— Так точно, товарищ сержант, сделал. — Повертел листки Малышев, головка все-таки вава.
— Сам читай.
Я и зачитал, чеканя, словно герой-подпольщик в лицо палачам, словно А.С. царю-самодуру, словно пионер свою клятву, ни словом, ни голосом не скрывая, чтоб так хоть, через хохму, шарж, карикатуру достучаться до таких вот безусых ухарей, ломающих комедию дедовства, ломающих себе жизнь... Я читал, зная, сейчас он меня не тронет, не посмеет, среди бела-то дня, а коровник я обойду, до шоссе здесь рукой подать, ничего, что в подменке, даже наоборот, рабочий и рабочий, до города доберусь, до вокзала, на товарняк...
Когда глянул на прототипа, глазам.не поверил, Малышев сиял, улыбался, лучился, похмельной угрюмости след простыл.
