Глядя перед собой, он налил себе кружку водки и выпил машинально безо всякой очереди и зло откусил корку. Вскочил. Походил вокруг. Остановился около Сергея. Хотел сделать какое-то движение или сказать что — не стал. Сел на свое место. Тогда только сказал:
— Давайте выпьем еще.
Выпили. Помолчали.
— Ну, Сергей, — сказал дядя Петя, — молодец, что остался. Правда, мужики?
— А ты ничо, наш парень, — похвалил Колек.
— А теперь слушайте... Кто это?
Сначала Сергей пародийно вывел плаксивую мелодию: „Вот умру я весною, похоронят меня, и родные не узнают, где могила м-о-я-я“...
Прервал ее надрывным выкриком: „Где мои семнадцать лет, А где мой черный пистолет?"... „Распроклятый сын, камаринский мужик, заголил жопу, по улице бежит". Потом Сергей пожалел „Камаринского мужика"— сыграл ему хорошую щадящую мелодию, извинительную. Потом эта мелодия начала портиться — вздрагивать, выпендриваться и под конец Сергей нарочно громко выявил на ладах: „Тырли... тырли..." И замолк.
Мужики развеселились, стали хохотать, обнимать запанибратски Колька.
— Точно!.. Это ты, Баламошка. Ну, Колек!.. Тирли... тирли... Где мои семнадцать лет. А!.. Я на твою лысину даже и не смотрю.
— И не он это, — заоправдывался Сергей; ему показалось, что в своей игре он далеко зашел.
— А вот это... в таком состоянии... ну, по пьянке, вы сможете слушать? хмель хочу перебить: все-таки много уже выпили. Я вот это люблю. Правда, она не под этот вечер сегодня.
„Я вспомнил вас и все былое"... Правда, хорошо кто-то о жизни подумал? Только слушают эту песню не у положка с алюминиевыми кружками и разломанным хлебом. Слушают ее в тихом зале... Хорошо же жить, правда...? — спросил Сергей. — Все-таки я пьяный сегодня. Много там было в кружке? Меру потерял...
— Мужики, по последней... Выпьем за Сергея. Он же нам сегодня помогал... Что же не повезло-то тебе, той зимой... А ты вот смотри-ка — выкарабкался. За что хвалю. — Дядя Петя Ларин прижал Сергея.
Мужики положок, бутылки, сумку уложили в чью-то кабину.
— Ну, домой. Сергей, с кем поедешь?
— Что-то ты малость затяжелел... — Ивана Панюкова подсадили в кабину.
В кабине он сразу ожил. Мотор у него завелся быстро.
С поля комбайны вышли на-дорогу — темноты большой еще не было.
А утром... Утром колхозная машина подобрала Ивана Панюкова на дороге у кювета: спал пьянь-пьянью. Привезли его домой.
Комбайны Петра Ларина и Колька стояли на улице под их воротами. Комбайн Дрыги — у мастерской. Комбайн Панюкова потерялся. Главный инженер съездил на поле — нету. У мастерской — нету. Вот с...мое... не иголка же?
На второй день нашли в березняке. Вычислили: гнал Иван комбайн по дороге. Заснул. И упал. Упал так ловко, что комбайн задним колесом даже не задел. Дорога отошла в сторону — комбайн пошел прямо. Подминал молодой березняк, кустарник. Придавленный подрост распрямлялся следом. Комбайн ткнулся в большую березу и забуксовал. Колеса крутились вхолостую, всю дернину под собой измололи. Мотор выработал весь бензин, заглох.
Так и стоял комбайн, укрытый мелколесьем, а хозяин его не мог вспомнить, как очутился на дороге.
Новость на деревне: комбайнеры перепились. Все взоры на жен. А жены: „Пьяницы дак... Не могли до дома дотерпеть. Вот и нажрались. А эта Зинка по двадцать рублей за бутылку с них содрала. Окна ей надо повыбивать, торгашке паскудной”.
На правлении колхоза было решено Ивана Панюкова, Петра Ларина, Федора Дрыгу и Николая Горобцова лишить всех причитающихся за уборку премий. Поощрения выходили большие: некоторым по восемьсот рублей, некоторым больше тысячи.
Члены правления сомневались, ‘правда неуверенно, в справедливости" наказания. Может, надо простить. Жалко мужиков. Держались... держались... Не в разгар же уборки выпили...
Председатель урезонил: — А мне не жалко? Но не будем же мы-то предуборочное решение общего колхозного собрания отменять. Все сами решали. Самим и отвечать. Иначе... на чем же дисциплине держаться? Поступись раз, поступись два... Сами, сами все условия обговорили. Да, трудное наказание... — И зло сказал: — Думаю, ничего бы они не затеяли, если бы этот сопляк с баяном возле них не очутился. Вот бы кого я наказал...
Надя вышла замуж за Сашку Ерохина. В обеих семьях готовятся к свадьбе. Говорят, что на свадьбе будет играть цветная музыка.
Сашка съездил в город и привез какой-то плоский ящик в картонной коробке. Распаковал его в клубе. Ящик лежал на столе разноцветными лампочками и стеклянными трубками кверху. Сашка включил штепсель в розетку — в ящике заклокотало, зашипело, трубки замелькали и в их молочной белизне обозначились цветные вспышки. Они вздрагивали и истаивали. Вдруг вспыхнули все сразу, накалились и заиграли радужными всполохами. Сумрачный потолок облился огненным калейдоскопом, засиял и на нем начал плавиться и плавать неуловимо нежный цвет и на лицах любопытных ребят, случившимся при первой пробе, зашевелились цветные блики.
Сашку устроил полученный эффект.
