Косяков не стал дальше теоретизировать, а вытащил курицу из кастрюли и брякнул скользкую тушку в суповую тарелку. Алик ужинать не мешал. Из комнаты слышались рыдания и смех. Герои „Рабыни Изауры" уверенно двигали сюжет к счастливому финалу.
„Все, дальше так продолжаться не может, — Косяков остервенело рвал зубами плохо проваренную курицу. — Надо действовать. Что там говорил Бершадский о яде?“.
Пузырек с бурыми кристаллами мирно покоился в кармане пиджака. Вениамин достал его и еще раз посмотрел на свет. Ну ничего особенного: марганцовка, как марганцовка. Но попробовать стоит, хуже уже не будет.
Включив электрический чайник, Косяков с^ал рыться в кухонном шкафу. Всюду виднелись следы обыска, учиненного Аликом, но до заветной банки с клубничным вареньем мышь все же не добралась. Вениамин, не спеша, заварил чай, вывалил в треснувшую еще раньше от неумелого мужского обхождения стеклянную вазочку варенье и фальшиво приветливым голосом пригласил гостя к столу.
Дважды звать не пришлось. Алик бесшумно возник на пороге кухни, и Косяков в очередной раз подивился звериным ухваткам своего соседа. Смотреть на Алика он избегал, хотя уже и мог бы привыкнуть к его облику. Опущенный на пол взгляд невольно остановился на мышином хвосте, и Алик, словно почувствовав это, деликатно убрал хвост под стул.
— Вот видишь, — хрипловатым ломающимся баском проговорил Алик, плотно усаживаясь за накрытый к вечернему чаю стол, — чего нам делить-то? Нечего делить, — ответил он самому себе и придвинул вазочку с вареньем. — А говоришь сладкого нет, — укоризненно попенял он. — По-че-стному-то лучше будет.
Косяков завороженно смотрел на чашку Алика. Перед тем, как позвать мутанта на кухню, он не поскупился и бросил в чай не две крупинки, как советовал Бершадский, а все, что было в пузырьке. Цианид растворился мгновенно, и Косяков щедро добавил туда же еще и четыре ложки сахарного песка — для дела ничего не жалко. Теперь оставалось только сидеть и ждать.
Пить чай Алик не спешил. Напряженная поза Косякова, необычность обстановки, казалось, подсказывали ему, что здесь что-то нечисто, и он обеспокоенно повел носом. Усы мыши встопорщились, задвигались маленькие круглые уши, но, так и не обнаружив ничего подозрительного, Алик успокоился и истолковал все по-своему.
— Ты думаешь, мне хорошо? — обратился Алик к Вениамину, одновременно потянувшись столовой ложкой к вазочке. — Мне, может, еще хуже, чем тебе. Сам посуди. Жил себе в подвале, был, как все, и вот те здрасте. Расти начал, соображать, перерождаться. Поставь себя на мое место. Куда бежать, где спасаться? У меня, может, только одна надежда осталась, что ты поможешь. Или лучше в мышеловке жизнь самоубийством кончить? — Алик саркастически хмыкнул и съел полную ложку варенья, на усах повисла тяжелая сладкая капля. — Ну, чего молчишь? Не нравлюсь? Ты ведь тоже не красавец, учти. Хвоста нет, морда голая, зубы порченые, вон, очки нацепил, что ты без этих стекол? Крот и только.
Пока Алик произносил этот монолог, Косяков мужественно молчал. Пусть говорит. Вот сейчас он выпьет чай, и конец мучениям. А вдруг не подействует?
Алик доверительно продолжал.
— Бояться всего надоело. Кошка зашла в подвал — бойся. Кусок колбасы нашел — тоже бойся, вдруг отравленный. — При этих словах Косяков испуганно вздрогнул, но Алик успокаивающе махнул лапой, мол, чего там, дело житейское. — Полез дыру прогрызать, до пищи добираться — опять бойся, вдруг чем в углу завалит. Страшная жизнь, одним словом. А у тебя здесь, — Алик оценивающе оглядел кухню, — красота! Холодильник не мышеловка, дверцей не придавит. В шкафах — крупы всякие, хочешь так ешь, хочешь — вари, чтобы помягче было.
— Что же, лишь в жратве и счастье? — не выдержал Косяков. — Неужели больше ничего и не надо?
— Отчего же, — Алик смущенно моргнул маленькими глазками. — Диван еще один надо, потом ковер на пол, а то холодно. Телевизор цветной, я у соседей твоих видел, не то что у тебя, черно-белый.
Косяков благородно скрестил на груди руки. „Животное, — подумал он. — Разговаривать научился и возомнил. Диван ему, телевизор, а о духовном ни слова. О деле — молчок. Да и какое у этого мыша может быть дело? Дырки в полу грызть?". Вениамин почувствовал себя очень уверенно. Страх исчез, осталось любопытство, смешанное с гадливостью. „Не травить его, что ли? Пойти, скажем, завтра в биологический институт, пусть забирают, исследуют. Это даже забавно — говорящая мышь. Нет, так опять хлопот не оберешься. Пусть пьет чай, завтра Бершадский придет, поможет от тела избавиться".
Задумчиво Алик поболтал ложкой в чашке и опять потянулся к вазочке. Искоса наблюдавший за ним Косяков вдруг уловил в выражении мышиной морды что-то невыразимо грустное и неожиданно подумал, что говорил-то Алик от души. Да и о чем возвышенном и вечном может думать мышь из подвала? Ей бы наесться вволю, а потом уж все остальное. Алик взял в лапу чашку. Вениамин приподнялся над стулом, словно хотел остановить его, но было уже поздно. Алик сделал громкий большой глоток.
