— Вот только попробуй, — угрожающе процедил Косяков. Ему стало все равно, что произойдет сейчас. Не мог он допустить лишь одного, чтобы его сдали в психушку. — Вот только вызови.
Вид его стал ужасен. Бершадский в страхе покосился на обычно тихого и молчаливого друга и не узнал его. Лицо Косякова свела мучительная судорога, уголки губ подергивались, а глаза горели таким спокойным и ясным огнем, что Борис немедленно сел и даже предупредительно скинул надетый впопыхах бушлат.
— Уже лучше, — одобрительно кивнул Вениамин. — Слушай дальше, :— он перевел дыхание. — Утром весь этот кошмар оказался явью. Мышь и сейчас у меня дома. Сидит, меня с работы дожидается. Ты не думай, — с этими словами Косяков умоляюще приложил руки к груди, — что я с ума сошел. Я ведь понимаю, что во все это поверить трудно. Я бы и сам, наверное, не поверил, но это так. Я просто не знаю, что теперь делать. Домой идти боюсь. Не идти тоже не могу. Ну день, ну два, а потом куда деваться? Да и не уйдет мышь. Знаешь, какая она нахальная. Да и не мышь это, а мы-ш-ш, — прошипел Косяков, подражая своему незваному гостю. — Мужчина. Алик зовут.
Во время этого монолога Бершадский неустанно ощупывал свои карманы. В результате поисков на свет явились два смятых до размеров грецких орехов рубля и кучка мелочи.
— Деньги есть? — коротко спросил Борис, когда уставший говорить Косяков сделал паузу. — Если есть — давай. Бутылку куплю.
Вениамин, обреченно махнул рукой и достал бумажник.
Вернулся Бершадский минут через двадцать. Из прихожей он молча прошел прямо к столу и выставил почти литровую бутылку черного вермута. Устрашающих размеров „фугас" мрачно отсверкивал темно-зелеными бликами и наводил на мысль о сулеме, но Борис, казалось, был доволен. — У таксистов взял. Водки, говорят, нет. Ну, да черт с ними. Сейчас выпьем, и ты мне все расскажешь по-новой.
По мере того, как пустела бутылка, Бершадский все более и более проникался рассказом друга.
— Подожди, — глубокомысленно раскачиваясь говорил он, — а, может, эту тварь отравить, а?
— Да пробовал же, чуть не всхлипывал Косяков, нервно двигая по столу немытую посуду. — „Зоокумарином". С этого-то мутация и началась.
— А-а, — пренебрежительно протянул Бершадский. — Разве это отрава? Вот у меня есть отрава, так отрава. Мне приятель один принес из института. Короче, цианид. А что, в хозяйстве пригодится, — заметил он, отвечая на недоуменный взгляд Вениамина. — Сейчас принесу.
Бершадский полез в кладовку и скоро явился с небольшим пузырьком из-под лекарства. На дне пузырька лежали кристаллы бурого цвета, больше похожие на обыкновенную марганцовку, чем на страшный яд.
— Вот, две крупинки в чай, или что там еще твой гость любит, и конец.
Косяков недоверчиво повертел пузырек, но отказаться постеснялся и спрятал отраву во внутренний карман пиджака.
— Только осторожно. Как твой мыш кончится, беги сразу ко мне. Что-нибудь придумаем, — говорил уже заплетающимся языком Бершадский, провожая Вениамина. — Со мной не пропадешь, — в приливе дружеских чувств хвастался Борис. — Я всегда выручу. И никому ничего не скажу.
Ранние ноябрьские сумерки сгустили воздух и углубили тени. Фонари еще не зажглись, и в призрачном вечернем тумане плотные колонны возвращающихся с работы людей закручивались маленькими водоворотами у дверей магазинов, клубились на автобусных остановках.
Косяков несколько минут постоял у подъезда Бершадского, плотнее запахнул полы плохо греющей искусственной шуба и наконец отважно влился в общий поток.
В первом же магазине еще у дверей его встретил отчаянный вопль кассирши: „Готовьте мелочь!". Давали плавленый сыр, который раньше Косяков не ел ни при каких обстоятельствах. Разве что в студенческие годы как закуску к покупаемому вскладчину дешевому портвейну. Сейчас же выбирать не приходилось, и Вениамин обреченно встал в очередь.
— Два сырка в одни руки! — распоряжалась рыхлая кассирша, распаренная и красная, выпирая из серого халата, как забродившее тесто.
— У меня гости, — робко попросил Косяков, протягивая десятку.
— У него гости! — возмутились сзади. — А у меня семья!
— У всех гости, — миролюбиво заметил стоящий сбоку от кассы ветеран, предусмотрительно вышедший в поход по магазинам с удостоверением участника войны. — Надо уважать очередь.
— Надо уважать! — заорали сзади, и Косяков опомниться не успел, как оказался вытолкнутым из зала с двумя крошечными кусочками сыра размером не больше сигаретной пачки.
Кстати Косяков вспомнил о сигаретах. После посещения Бершадского курева не осталось совсем, и Вениамин, предварительно вздохнув, пустился на поиски цыганок. Долго искать не пришлось. Прямо на углу, возле кооперативных киосков, сквозь стекла которых зазывно посверкивали целлофаном и яркими красками пачки „Мальборо" и „Салема", „Данхила" и „Кэмела", тряся грязными юбками и запинаясь о державшихся за них детей, неторопливо ходили смуглые продавщицы табачного дефицита.
— „Прима"! Астраханская „Прима"! — негромко, но отчетливо выговаривала одна из них, держа прямо перед собой неряшливо упакованные красноватые пачки.
