Она прорвала редкую цепь митингующих и вырвала из рук юноши карандаш. Толпа ринулась за ней.
Воспользовавшись образовавшейся давкой, Косяков ловко вывернул локоть из цепких пальцев юноши и скользнул в метро.
— Озверел народ, — тихо бормотал Вениамин, привычно проверяя, на месте ли бумажник. — Ну что за жизнь!
Последующая дорога не принесла успокоения. Через десять минут, оказавшись на другом берегу реки, Косяков еще долго ждал троллейбус, а потом трясся в набитом до отказа салоне до конечной остановки, моля только об одном, чтобы Бершадский оказался дома. И бог внял его молитвам. Дверь открыл сам Борис.
Широкой лысиной и короткой бородкой Борис удивительно походил на знаменитый автопортрет Сезанна. Но это был пьяный Сезанн. То ли Бершадский не успел еще отойти после вчерашнего вечера, то ли сумел освежиться с утра, но, увидев его, Косяков уныло подумал, что серьезный разговор вряд ли возможен. Некоторое время Борис тупо разглядывал его и, наконец осознав, что к нему пожаловал сам Косяков, возбужденно и радостно приветствовал дорогого гостя. У Бершадского оказалось кое-что припасено, и сейчас он немедленно хотел продолжить общение с другом на той же самой ноте, на какой они расстались вчера. Полбутылки водки на захламленном столе свидетельствовали, что накануне Борис все-таки сломил сопротивление бармена и теперь праздновал эту победу. Для полного счастья ему не хватало лишь свидетелей его торжества, и Вениамин пришелся весьма кстати.
Пока Косяков мотался по неубранной комнате в поисках, куда бы пристроить шубу, — вешалки у Бершадского не было, как, впрочем, и многих других необходимых в быту вещей, — а потом тщательно протирал очки, Борис принес из кухни второй стакан и с математической точностью разделил содержимое бутылки. Водрузив очки на нос, Косяков обнаружил перед собой почти полный стакан водки и отрицательно замотал головой, но этот отказ Бершадский воспринял так, как дрессировщик на арене цирка во время представления воспринял бы неповиновение тигра прыгать сквозь горящее кольцо. Громко, как шамберьером, щелкнув пальцами и изобразив на лице крайнее изумление, он удрученно покачал головой и проникновенно произнес сакраментальную фразу: „Ты меня уважаешь?".
Отзыв на такой пароль полагался только один, и он, не задержавшись, слетел с уст Косякова, после чего дальнейшее увиливание от исполнения дружеских обязанностей теряло смысл — в любом случае, пароль повторялся бы вновь и вновь, переходя от нежного пиано к оглушительному фортиссимо, и все окончилось бы полной капитуляцией отвечающего. Проигрывать в таких случаях Вениамин умел, поэтому, не говоря больше ни слова, мужественно сжал пальцами стеклянные грани и опрокинул стакан в рот.
Водка пилась мучительно тяжело, желудок протестовал и просил пощады, но Косяков был безжалостен к себе. Оплошай он сейчас, и никакой разговор с Борисом не получится, а ему так важно было поговорить хоть с кем-нибудь о случившемся.
Бершадский с удовлетворением следил, как пустеет стакан друга, и мудро качал головой. Так искушенный жизнью дед ласково наказывает внука, веря, что незлая порка пойдет ему на пользу.
Водка и впрямь помогла Вениамину прийти в себя. Бершадский между тем лихо хлопнул свой стакан, понюхал корочку черствого бородинского хлеба и внимательно посмотрел на приятеля.
— Что это с тобой? — заметил он наконец лиловатые синяки Косякова. — Подрался, что ли?
— Подрался... — Вениамин горестно вздохнул. — Тут такая история... Не поверишь.
— Отчего же? — Бершадский откинулся на спинку стула, изображая живейшее участие. — О дверь ударился в темноте?
Косяков чувствовал, что история происхождения синяков Бориса совершенно не интересует. Но здесь его буквально понесло. Надоело врать на работе, надоело врать самому себе. Да и не затем он сюда пришел, чтобы врать, а наоборот. Необходимо выговориться-. Но и после прямого наводящего вопроса сознаться в происшедшем было трудно. Уж слишком невероятной выглядела его история, слишком неправдоподобной. Но тем не менее говорить надо. И Косяков решился.
— Это, — он указал пальцем на синяк, — меня мышь ударила.
— Что? — резко качнулся вперед Борис. — Мышь? А, может, тебя инопланетяне похитили и пытали потом в космическом корабле. Выведывали, скажем, тайны монтажа буровых установок в труднопроходимых районах нашей родины?
— Смеешься, да? — скривился Вениамин. — Издеваешься? Подожди, я тебе еще не то расскажу...
— Может, не надо, — Борис примирительно поднял над столом руки. — Я тебе и так верю. В подъезде темно, ударился обо что-нибудь.
— Нет уж, слушай, — мстительно произнес Косяков. — Вчера я пришел домой и лег спать...
— А эта... разве не с тобой пошла?
— Не со мной. Подожди, не перебивай. Проснулся от шума на кухне. Заглянул на кухню, а там мышь. С меня ростом. И разговаривает. А потом двинула меня бутылкой по голове, и аут.
— Стой, стой, — заторопился Борис. — Давай я врача вызову. Я сбегаю сейчас до автомата. Ты не беспокойся, это рядом.
Бершадский заметался по комнате, собирая раскиданную одежду.
