— Так вот, будут большие сокращения штатов. — Инга Валентиновна выдержала паузу. — Судя по всему, — она посмотрела на новый костюм Вениамина, — у вас дела обстоят неплохо. Нашли новую работу?
— Да не то, чтобы работу... — Косяков мялся и растягивал слова. — Как вам сказать...
— Можете не говорить, — мягко улыбнулась начальница. — Я все понимаю. Хорошее знакомство, наследство, в жизни так много неожиданного. Но вот остальные наши сотрудники, они не так обеспечены, для них работа — это все. Средство к существованию, определенная ограниченность... Вы понимаете, о чем я говорю? У них нет выбора. Куда, скажем, пойдет Тамарочка, если попадет под сокращение? Или Олечка? Они ведь уже не девочки. А вы — мужчина. Вы — способный, энергичный. Нет, нет, не надо скромничать, я все вижу и понимаю. Короче, Вениамин Никитич, не скрою, как это ни тяжело для меня, но по согласованию с директором под сокращение попадете вы.
— Да? — глухо переспросил Косяков. Новость не была неожиданной, но все равно слышать такое неприятно.
— Да, именно вы. Думаю, для вас это даже полезно. Ну, что вы сидите и киснете тут в четырех стенах? Вокруг столько возможностей, и, я вижу, вы их не упускаете... Так как, подписываем приказ?
Как ни щекотлива была ситуация, Косяков понимал, что к нужному ответу его подвели довольно ловко. Попробуй он сейчас возразить, и окажется, что мужчина в расцвете лет отказывается помочь в трудный момент своим более слабым коллегам. А согласиться со сказанным означало одно — надо собирать вещи.
— Это произойдет не сразу, — пообещала Инга Валентиновна. — Примерно месяц можете спокойно работать. Потом выйдет приказ. Если не найдете работу раньше, два месяца будете получать выходное пособие.
„Это конец“, — подумал Вениамин, но вслух сказал то, что от него требовалось, и Инга Валентиновна покинула его, ласково потрепав по рукаву.
Весь день Вениамин слонялся по институту в смятенных чувствах. За столом не сиделось, да и все равно там делать нечего. Хотелось отправиться куда-нибудь и выпить граммов сто коньяка, но с наличными обстояло туго. Вещи и продукты Алик предпочитал покупать сам. Приодев Косякова, он ежедневно притаскивал в квартиру очередные приобретения. Появился цветной телевизор „Горизонт", стереосистема, правда, отечественного производства — Алик не скрывал своего пренебрежительного отношения к этой бытовой электронике, но об иномарках предпочитал пока лишь рассуждать, высказывая, кстати, немалую осведомленность. Становилось ясно, что основной заработок он временно придерживает.
Чем Алик занимался на рынке, Косяков не знал. Да и на рынке ли? Сам Алик о работе и доходах предпочитал не распространяться, так что Косякову приходилось воспринимать произошедшие перемены, как должное. Конечно, Вениамин крепко задумывался, откуда могут появляться в доме все новые и новые блага, но каждый раз отгонял неприятные мысли, утешаясь тем, что сейчас так живут многие. Правда, на близких знакомых это правило не распространялось.
Так, Бершадский, выпустив хилую брошюру о борьбе с домашними паразитами, полностью разочаровался в издательской деятельности и ударился в запой, оставив Алика и Вениамина в покое. Сам Алик теперь запасы спиртного держал в кладовке в прочно запакованных коробках и доставал не часто, хотя там в избытке хранилось и столь любимое им шампанское. Пару раз поклянчив на опохмелку и получив отказ, Бершадский обиделся и норовил перехватить Косякова в институте, чтобы не идти к нему домой.
— Вот гад! — откровенничал он с Вениамином, провожая его до остановки. — Я ведь столько для него сделал. Помнишь Новый год? А как мы возились с ним, пока он дома сидел? Кормили, поили, разговоры разговаривали.
Косяков согласно кивал, отдавая должное словам Бершадского, но в душе оставались кое-какие сомнения. Что ни говори, а сегодняшнего благополучия Алик добился сам и ему самому решать, как вести себя дальше. Пьяная настойчивость Бориса была не всегда приятна. К тому же у Алика сейчас столько дел. До пьянки ли? Но цепкий, как клещ, Бершадский не желал этого понимать.
— Я в него душу вложил, ничего не жалел, а он мне сейчас под зад коленом. У-у, мышь!
— Да что ты на него взъелся? — пытался утихомирить Бориса Косяков. — Он ведь тебя из дома нс гонит. А что пьешь много, так, может, Алик и прав. Пойдем к нам, поужинаем. Вчера Алик стерлядь приволок, уху сварим.
— И никакой благодарности! — не слушал его Бершадский. — Налей* прошу, сто грамм. Душа горит. А он — кефиру попей. Жлоб! Толком подумать, сам-то, ни имени, ни фамилии.
Но вот здесь Бершадский ошибался. Как раз накануне Алик поразил Косякова тем, что выправил себе паспорт.
— Есть повод отпраздновать, — встретил он Косякова в прихожей, загадочно улыбаясь. Посреди комнаты стоял стол с бутылкой отсверкивающего фольгой шампанского.
— Неужели? — усомнился усталый Косяков, снимая пуховик.
— Есть повод, есть. Вот!
Перед носом Вениамина открылась темно-красная книжечка с золотым гербом на обложке. С первой страницы на Вениамина глянула самодовольная рожа Алика.
