Это бывает у всех женщин во время беременности: организм требует чего-нибудь особенного — то болотной водички, то картофельной ботвы, то пирожного с селедочкой. У нее же таких извращений не было, все было просто. Зато было — всегда. С самого детства. Если она захотела черного хлеба, то уж ничем другим не заменишь. Будет голодная, но своего дождется. Из-за керосинного запаха дома почти не жила: школа, спортшкола, библиотека, подруги, улица, — лишь бы подальше. Она приехала сюда из лесного поселка, окончила университет и осталась здесь жить, потому что запаха такого нет ни в одном другом городе. Почему она так думает? Потому что проверяла. У каждого города запах свой. Так же точно — у каждого учреждения, завода — это всем известно. Она только удивляется, почему многие не придают запахам значения. Ведь главное занятие человека — дышать. Как же можно не обращать внимания, чем дышишь? Да, она согласна: большинство людей привыкает. А она вот — не может. Ей нравятся слова Хайяма: „Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало". Кем она работает? Корреспондентом на радио? Нравится? Есть такая шутка: „Радиокомитет — это могила Неизвестного Журналиста". Почему? Потому что следов не оставляешь: слово — не воробей. И „Репортер" все плечо оборвал. И расшифровки, монтаж — будь они прокляты. Но запах в студии ей нравится больше, чем в типографии... Где муж? Это целая история. Он был настолько единственным, что сегодня она чуть не упала, когда встретила меня. Он для нее был светом в окошке, но три года назад у него изменился запах...
— И все? Из-за этого можно бросить мужа?!
Нет, конечно. Когда у человека меняется запах, это значит, что и сам он становится другим. Тут она вынуждена признать: такие тонкости не всем доступны. Но что делать, если она чует...
Я давно не ем. Смотрю на нее во все глаза и уже понимаю, что она красивая, она настоящая красавица: ничего нет броского, но все-все-все нормально, все на месте, все пропорционально. Она гармонична. И голос ее должен прекрасно ложиться на пленку. И по телевидению — только из-за ее облика — смотрелись бы самые занудные передачи. Но потому она и не работает на телевидении, что... печать на ней. Печать круглая, грозная. И надпись по кругу: „Не возьму ничего, кроме того, что нравится". По форме это нормально, даже прекрасно, но ведь жить с этим невозможно!
Я вдруг чувствую, что обязан узнать, кто подарил ей японский зонтик.
— Поклонник. Офицер. Знаток фортификации. Осаждает меня по всем правилам науки. Ни одного подарка не приняла, а вчера — мой день рождения, он приносит зонтик и говорит: „Я точно вычислил, что это вам понравится". И угадал. Ему бы еще твой запах, и он бы своего добился. Он даже Робке нравится... А я вот взяла и подарила себе — тебя. На день рождения!
Она смеется. И сообщает мне, что я не женат, что я в командировке, что я, кажется, немного трус, но, похоже, не подлец, а просто эгоцентрист...
Я спрашиваю, зачем ей эти данные. Она отвечает: затем, чтобы знать, стоит ли отнимать у меня жизнь? И смеется.
Я прожил у нее неделю. Познакомился с ее сыном: мы ездили к нему в лагерь. Я ему не понравился — наверное потому, что не офицер. Она сделала все, чтобы я не встретился с ее поклонником, когда он примчался на часок со своего полигона. Она была очень нежна со мной всю неделю.
А сейчас я уезжаю. Работа сделана, деньги получены. Я уезжаю немедленно и тайно. Мне нравится этот город и его запах. Но во многих городах запахи не хуже. Мне нравится Варя. Мне нравится ее сын Робка. Но лучше я останусь таким, какой я есть. Потому что нет гарантии, что однажды Варе вдруг перестанет нравиться мой запах, как когда-то это случилось с моей первой женой.
Встречи с двуногими всегда опасны.
Это странно, когда два разума, самой Природой определенные в соседство, обреченные часто — хотя и неожиданно — встречаться, не могут найти общего языка. И пусть бы это длилось недолго. Нет, веками, тысячелетиями тянется непонимание. Хуже того — взаимоненависть. Пугающие легенды друг о друге. Взаимострах, не допускающий даже поверхностных контактов. А редкие столкновения — это всегда взаимная гадливость, часто — гибель кого-то одного или обоих, изредка же — попадание к двуногому в плен: без возврата, без малейшего намека на то, что понимание начнется.
Двуногие, безусловно, высокоразумны. Впрочем, пик разумности у них в прошлом. Когда-то они были много ближе к Природе. Тогда казалось: еще немного, еще усилие с их стороны, и понимание состоится. Но страх перед Природой оказался в них сильнее разума. Не путь Слияния избрали двуногие, а высокомерную борьбу против собственной среды обитания. Нашли рабов — из наименее самостоятельных четвероногих, овладели твердыми породами из неживых и стали твердым разрушать твердое, мягкое, жидкое и вдыхаемое, стали много и напрасно убивать. Словом, последний шанс на понимание был утрачен. Смерть разделила два разумных рода навсегда.
