— Вот я и спрашивал: почему нельзя? А наш политрук-дурак кричал: нельзя в полку! У Марыси отец был поляк, железнодорожник, а мама белоруска, на почте работала рядом с нашей частью. На почте я и познакомился с Марысей. Ей семнадцать было. Такая тоненькая, глаза синие... Мы с ней на трех языках разговаривали — на смеси русского, польского и белорусского. Марысин папа, когда она в гости позвала, спрашивал, что да как, а я ему — только хорошее про нашу жизнь. У нас панов нету, по справедливости все... А иначе как объяснить, почему мы к ним пришли? Освободители же... Почему нельзя? — говорю. — Я ж местное население пропагандирую в нашу пользу. Политрук орет: нельзя, и все тут! Всюду ему шпионы мерещились. Ну, я уперся. А он меня — на губу. А я — рапорт по начальству. Тут они взяли меня в оборот... — Марлен покашлял. — Хорошо еще, что не под трибунал. Списали в инженерный батальон, в землекопы... Дай еще махорки, Серега. Ну вот, — выдохнул он облачко дыма. — Знаешь такой город в Эстонии — Палдиски? Там мы копали, как кроты, воздвигали батарею.
— Кроты, — повторил Сергей. — Что это ты — вроде с насмешкой?
— Именно как кроты! — вскинулся Марлен. — Под Палдиски копали, потом на Эзеле, на Даго копали, батареи ставили. Ну и что? Остановили наши батареи немцев?
— Не остановили, так задержали. И перемалывают...
— Это мы своих людей перемалываем! Что мы за бойцы — инженерные батальоны? Разве нас обучали воевать? Чего ж теперь поставили землекопов оборонять Даго, а сами удрали?
— Хватит, Марлен!
— По-дурному воюем!.. Ладно, хватит так хватит...
Он погасил окурок, хрипло покашлял, умолк.
От холода, от неприятного разговора было тоскливо на душе у Сергея. Не спалось. Да и отдых оказался коротким: скомандовали подъем. Раздались недовольные голоса:
— Отдохнуть не даете... А патроны где? Подсумки пустые... Горячей жратвы третьи сутки нету...
— Патроны будут. Выходи по одному! И чтоб тихо!
Потянулись длинной цепочкой по обочине дороги. Опять — угрюмое безмолвное ночное движение людей на север. И тяжесть ручного пулемета на плече. Ладно хоть, что Марлен вызвался помочь — тащил коробку с дисками. Они все-таки были друзьями когда-то.
И еще трое суток боев. Таяла сводная морская рота. Осколком снаряда насмерть скосило Писаренко, стрелка-радиста с бомбардировщика, бомбившего Берлин. Редели два инженерных батальона, последние защитники острова Даго. Где-то поблизости, за спиной, оглушительно били пушки береговой батареи с мыса Тахкуна, сдерживая напор противника. В короткие передышки бойцы грызли сухари. Говорили, что к пристани, что возле маяка, приходили мотоботы с полуострова Ханко, забирали людей. У Сергея кончились диски, и взять было неоткуда. Он выбросил затвор „дегтяря“, ударом об скалу погнул неостывший ствол. И осталась у него лишь винтовка с двумя обоймами патронов.
Отходили небольшими группами. Куда-то подевался Марлен. Жив ли? Вот и мыс Тахкуна, тут над береговыми скалами белела на сумрачном небе башня маяка. Дальше было некуда отступать, там простирался темно-серый, взлохмаченный ветром Финский залив. Правее маяка чернела пристань, деревянный пирс.
И еще одну ночь продержались — самую последнюю. Громоподобно ухали за скалами взрывы. Это батарейцы рвали свои натруженные пушки. Ну, теперь все... конец.
Трудно рассветало двадцать третьего октября. Порывами налетал ветер с дождем. Рявкнули немецкие минометы, нащупывая край последней обороны. А сквозь пальбу — что это?., так-так-так, так-так-так... моторы стучат... Мотоботы с Ханко!
Из затянутого утренним туманом пространства, как чудо, появились три маленьких кораблика, с осторожностью подходили к пристани. Короткими перебежками, под огнем, устремились к пристани серые шинели, черные бушлаты. Сергей бежал, пригнувшись, падая при разрывах мин. Скорее, скорей... пока не выскочили на берег немецкие автоматчики...
А моторы стучат... и уже огонь по пристани... сейчас отойдут мотоботы...
— Эй, моряки, подожди-и-ите!! — задыхаясь, крикнул Сергей.
Пробежав по доскам пирса, с разбега прыгнул на корму последнего, уже двинувшегося мотобота. Его подхватили чьи-то руки.
Сегодня вместе с газетами вынула из почтового ящика квадратик бумаги с типографским текстом: „Русские, не уезжайте! Вы — наши рабы!“ И все. Без подписи. Коротко и ясно: „рабы“.
Сергей брился, торопился, у него сегодня партийное собрание. Я сунула ему листовку под нос, он прочел и сердито сказал:
— Засранцы! Выбрось в мусоропровод.
Все чаще мне кажется, что происходящее вокруг — дурной сон. На днях позвонил Котик Аваков, рассказал, как проходил по Парапету и видел: группа молодежи, взявшись за руки, кружилась, выкрикивала: „Русские — в Рязань, татары — в Казань, армяне — в Ереван, евреи — в Биробиджан! Цвети, родной Азербайджан!" А там, на Парапете, всегда сидит полно стариков и старух всех национальностей, какие только есть в Баку, — они окаменели, увидев этот шабаш. Их внуки и внучки бросили играть в классы, испуганно жались к бабушкам.
