Таинственный полуостров Ханко, существовавший по другую сторону залива, встретил холодным дождем, басовитым ворчанием тяжелой артиллерии. В гавани, на каменную стенку которой сошли, пошатываясь, пришельцы с Даго, их построили в колонну по четыре и повели через городок, мимо пожарищ и уцелевших каменных домов, мимо темной кирхи, возвышающейся над гранитной скалой.
Подземный госпиталь, куда их привезли, поразил Сергея размером, чистотой и теплотой. Тут, под землей, и баня была! Вот после бани да после горохового супа и перловой каши с консервным мясом — Сергей почувствовал, что можно жить дальше. Военно-морская база Ханко располагала к этому. Все здесь было крепко, надежно. Отъелись, отмылись, отдохнули. Только чернота пальцев и запах оружейной смазки не поддавались мылу и горячей воде.
Среди даговцев, пришедших на последних мотоботах, не было Марлена Глухова. Пропал Марлен. Сергей жалел друга довоенной юности. Не виноват же он в том, что его отец оказался врагом народа. Но горьким осадком на душе остался ночной разговор с Марленом в сарае на острове Даго.
Даговцев стали распихивать по частям гарнизона. Сергея Беспалова, как мастера по вооружению, послали, по его просьбе, в авиаполк.
Это был истребительный полк неполного состава, из двух эскадрилий, в одной имел истребители И-151, попросту говоря, „Чайки", во второй — тупоносые И-16, чаще называемые „ишачками".
Редкий день не била финская артиллерия по аэродрому — большому полю среди соснового леса. Только заведешь моторы — тут и там на летном поле рвутся снаряды. Идет „ишак" или „чайка" на посадку — опять гром, дым, высверки огня, выбросы земли. Но истребители исправно делали свое дело — не пускали финские „фоккеры" и „бристоль-бульдоги" в небо Гангута (этим звонким именем часто называли полуостров Ханко), барражировали над шхерами, помогали десантному отряду брать и удерживать островки на флангах обороны.
В одной из землянок роты аэродромного обслуживания дали Сергею место на нарах. И вот какая пошла у него жизнь. На рассвете командир роты объезжал на машине летное поле, втыкал красные флажки у свежих воронок. Вскоре все поле было как первомайский праздник. Затем выезжал грузовичок, набитый кирпичом, песком, щебнем. Бойцы аэродромной роты таскали на носилках и сбрасывали в воронки кирпичи, засыпали землей, трамбовали — готовили взлетно-посадочную полосу, чтоб самолеты не „спотыкались". Сергей, конечно, напомнил начальству, что он специалист-оружейник, но получил ответ, что, дескать, знаем, сержант, но пока давай работай, засыпай воронки, надо поле держать в исправности, другого аэродрома на Ханко нет, весь полуостров простреливается насквозь.
По вечерам Сергей без сил падал на нары. Тупо болела голова. Ему воронки уже и во сне снились: такая черная прорва, сыплешь, сыплешь в нее песок и щебенку, а она глотает, никак не может досыта, доверху наесться... А местность снилась незнакомая, каменистая, и опять беззвучно выплывали женщины в длинных черных одеждах, куда-то шли с кувшинами в руках, и лица у них были такие печальные, что невозможно смотреть...
В выстуженной к утру землянке, тесно набитой спящими, храпящими людьми, Сергей просыпался с ощущением сиротства, неприкаянности. Почему-то вспоминался отец, лежащий в гробу с суровым лицом... Щемило в груди... Все по островам да полуостровам кидает его, Сергея, военная судьба. Домой бы! Вот только дома нигде нет, даже в родном городе Серпухове. Заглянуть бы туда хоть одним глазком. Ваське сколько уже — шесть лет в декабре стукнет... Нельзя сказать, чтобы он, Сергей, тосковал по сыночку. После того, как узнал — еще в Борисоглебске, — что Лиза вышла за бухгалтера Заготзерна, он все реже вспоминал о сыне. А теперь вот, крепко битый войной, которая чуть не вплотную придвинулась к Серпухову, он ощутил потребность в родном человеке. Один только Васька и остался у него родным существом...
Накануне праздников инженер полка отозвал Сергея из роты и велел заменить выбывшего по ранению оружейника в эскадрилье „чаек". Командовал этой эскадрильей капитан Белоусов, летчик, сильно покалеченный на финской войне, но оставшийся в строю — на протезах вместо ампутированных ног, с приживленной розовой кожей на страшно обожженном лице. Сергей смотрел на Белоусова с восхищением: вот человек! Оживший Павка Корчагин!
Теперь он занимался привычной работой оружейника. Чистил и заряжал пулеметы, а вместо бомб подвешивал под плоскости „эрэсы" — реактивные снаряды, которые делали старенькие тихоходные „чайки" грозным противником для немецких и финских машин, имевших преимущество в скорости.
