После той истории с Калмыковым и ссоры с мамой что-то разладилось в моей бакинской жизни. Все стало не мило. Я не высыпалась от Дуняшиного храпа, в институт приходила разбитая. Мне опротивели двигатели внутреннего сгорания, я подумала: неужели я посвящу им всю жизнь? Единственную, неповторимую...
Тогда-то я вспомнила о ленинградской родне.
От мамы я знала, что ее мама, моя бабушка Анна Алексеевна с мужем-шведом и младшей дочерью после долгих мытарств, через Персию и Месопотамию, на английском пароходе добрались до Европы. Из Швеции Анна Алексеевна присылала своей сестре Ксении Алексеевне встревоженные письма, делала попытки через шведское посольство выписать свою непутевую Наденьку в Стокгольм. Однако моя будущая мама и помыслить не хотела, чтобы из ушедшей вперед, к социализму, державы переселиться в отсталое буржуазное королевство. И постепенно переписка прекратилась.
Но была еще одна из сестер Стариковых — младшая — Софья Алексеевна. В 1916 году она, учившаяся на бестужевских курсах в Петрограде, вышла замуж за мичмана Никиту Басманова. У тети Ксении в альбоме сохранилась их фотография — Боже, какая прекрасная пара! А в 18-м Басманова, служившего на одном из линкоров Балтийского флота, обвинили в заговоре и расстреляли. Юную вдову с годовалой дочкой Валерией, как элемент контрреволюции, выселили из басмановского опустевшего дома, и взяла их к себе сердобольная кухарка Басмановых, жившая на набережной Карповки в доме, густо населенном рабочим людом. Когда Ксения Алексеевна несколько лет спустя пустилась разыскивать сестру, ей на Карповке рассказали кухаркины соседи, что Софья Алексеевна „была как мертвая и головой повредилась". На пропитание себе и дочке она зарабатывала стиркой. А в двадцать втором году, аккурат под новый год, повесилась Софья Алексеевна в сарае за домом. Невмоготу ей было дальше тянуть.
Куда задевалась басмановская кухарка, увезя с собой сиротку, никто на Карповке не знал. Обнаружилась Валерия лишь годы спустя: Ксения Алексеевна продолжала поиски, переписку вела, и вот вызнала: верная кухарка померла в Тосно от разрыва сердца, а девочку, шел ей девятый год, кухаркины родичи отвезли в Ленинград и определили в детдом. Там Валерия кончила семь классов, потом поступила на судостроительный завод имени Марти, выучилась на обмотчицу — якоря электромоторов обматывать. Ксения Алексеевна звала племянницу в Баку, все же родная кровинка, но Валерия отказалась. Она уже была взрослой девушкой, жила в заводском общежитии, спортом сильно увлекалась.
На городской спартакиаде и познакомилась Валерия со студентом Юрием Хаютиным — она была бегунья, а он прыгун. Короче, решили бегунья с прыгуном создать, как говорится, крепкую советскую семью. В 38-м Хаютин окончил институт и уехал в Арктику (он был метеоролог), а Валерия обматывала якоря, пока не подошло время идти в декрет. Родила она недоношенного, семимесячного, но с помощью свекрови сумела выходить сына, названного в честь его несчастного деда Никитой.
Жили в Демидовом переулке, в коммуналке, в холодной угловой комнате. Хаютин после двух зимовок пытался устроиться в Ленинграде, но тут на Балтийском флоте возникла нужда в укреплении метеорологической службы, и пришлось Хаютину надеть синий китель с серебряными нашивками техника-лейтенанта и отправиться на службу в славный город Кронштадт.
Валерия, тетя Лера, не сразу согласилась принять и приютить меня, когда тетя Ксения ей написала о моем желании перебраться в Ленинград. Но все же согласилась. Летом 46-го, когда я к ним приехала, она с мужем, инженер-капитаном Хаютиным, жила в том же Демидовом переулке, в квартире, в которой в блокаду вымерли все жильцы, умерла и мать Хаютина, безмерно хлопотливая, самозабвенно любившая сына и внука Никиту. Сам Хаютин чудом спасся при таллинском переходе в конце августа 41-го, провалялся в кронштадском госпитале, спортивная закалка помогла ему выжить. Зимой присылал семье из Кронштадта с оказиями то кубик масла, то банку рыбных консервов, урывал от своего пайка. Однако самоотверженность трех взрослых не смогла спасти болезненного мальчика. Через месяц после смерти бабушки тихо угас трехлетний Никита.
Когда я приехала в Питер, тете Лере было всего под тридцать, но выглядела она старше. Трудная жизнь врезала жесткие складки в миловидное лицо, глаза смотрели невесело. Резковатой была и ее манера говорить, она и матюгнуться могла полным титулом.
А Юрий Моисеевич Хаютин был человек веселого нрава. Он рано облысел и тоже выглядел старше своих лет. Любитель выпить, он оживлялся, хохмил, подшучивал над собой. С немалым трудом он добился перевода по службе из гиблого места, из какого-то Пиллау в Ленинград — преподавателем метеорологии в училище — и считал это таким достижением, что даже не обижался на начальство, не торопившееся представлять его к очередному званию, хотя все сроки вышли. Но иногда Хаютин становился невыносимо раздражителен, грозился послать всех подальше и наняться тренером по прыжкам в спортобщество „Урожай".
