Он сразу заявил мне, что содержать не может, но сделал все, что было в его силах, чтобы устроить мою жизнь в Ленинграде. По его протекции я поступила лаборанткой на кафедру метеорологии в училище, где он работал. Кроме того, меня приняли на вечернее отделение политехнического института, на третий курс, — два законченных в Баку курса мне зачли.
В Ленинград я влюбилась, что называется, с первого взгляда. Я брела по набережным, восторженно глядя на дворцы и мосты, на ростральные колонны, на подожженный закатным солнцем купол Исаакия, и бормотала: „Невы державное теченье, береговой ее гранит..." На каждое воскресенье намечала себе: Эрмитаж... или Русский музей... Казанский собор... Черная речка...
Я была счастлива в Ленинграде.
По субботам я раньше обычного освобождалась на работе и ездила в Публичную библиотеку. Заказывала книги по истории застройки Петербурга, альбомы по искусству, записывала в тетрадке, что построил Росси, что — Захаров, Растрелли, Воронихин...
Было это ранней весной 48-го, стояли холодные ледяные дни. Я сидела в Публичке, листала толстый том Грабаря.
— Здесь с-свободно? — спросил тихий басовитый голос.
Я кивнула и продолжала писать свой прилежный конспект. Авторучка была плохонькая, то и дело я ее встряхивала. И не обратила никакого внимания на человека, севшего рядом за столик. Только мельком увидела, как легла старинная книга в потертом переплете и как принялась ее перелистывать небольшая рука с длинными и как бы нервными пальцами.
Спустя какое-то время опять раздался этот тихий голос:
— Хотите карандаш?
Я посмотрела на соседа. У него было худое лицо, черные волосы, косо упавшие на высокий белый лоб, и серые глаза. Странные глаза... они словно были погружены в себя, в собственную душу... как в глубокий колодец...
— В-возьмйте, — он протянул мне карандаш. — У вас же кончились чернила.
Со мной не раз заговаривали незнакомые мужчины — я, как правило, отбривала. Но тут... Я поблагодарила и взяла карандаш. Мы разговорились вполголоса (в Публичке всегда царила строгая тишина), я спросила, что он читает.
— Шопенгауэра, — сказал он.
Мне ничего это имя не говорило. Сосед поинтересовался, не учусь ли я на искусствоведческом факультете Академии художеств. Я сказала, что даже не знаю о таком факультете, и, в свою очередь, спросила, где он учится.
— На матмехе, — ответил он. — Моя фамилия Мачихин. А зовут В-ваня.
— Юля Калмыкова, — сказала я, хотя такое знакомство совсем не было в моих правилах.
Мы вышли вместе из Публички. На Невском было малолюдно и холодно, озябшие фонари отбрасывали круги желтого света себе под ноги. Я увидела огни приближающейся четверки и сказала:
— Мой трамвай. Всего хорошего.
— Не уходите, — сказал Мачихин. — Давайте немного п-пройдемся.
— Нет. Уже поздно.
И побежала к остановке с неясным ощущением совершаемой глупости."
В следующую субботу я, простуженная, просидела дома. Тетя Лера пришла из магазина раздраженная, ругалась, что вторую неделю нет масла, о чем только думает начальство, себе-то обеспечили жирные пайки, а людям — ...
— Перестань, — поморщился дядя Юра. Он, как член партии, не мог допустить крамольных высказываний.
А я, лежа на кушетке с выпирающими пружинами, держала у распухшего носа грелку с горячей водой и тихо страдала от неустроенности своей жизни. Что занесло меня в чужой дом, в холодный (хоть и прекрасный) город, где так мало солнца? Остро хотелось домой, в Баку, на горячее солнце, на приморский бульвар.
Вдруг я не то чтобы услышала, а ощутила, будто меня окликнули. И тут же возникла мысль о Мачихине, я словно увидела его высокий белый лоб, склоненный над томом неведомого мне философа. Странные глаза его словно увидела...
Когда я в очередную субботу приехала в Публичку, он был там. Подошел, поздоровался и сказал, что ему нужно со мной поговорить. Я ответила, что пришла заниматься, а не разговаривать. Мачихин нагнулся к моему уху и прошептал:
— Юля, через час я буду ждать вас на лестнице. На верхней площадке. Очень п-прошу.
Не выйду, решила я. Вот еще! Нечего мною командовать.
Однако через час пять минут вышла. Холодный мрамор лестницы соответствовал, как я надеялась, выражению моего лица.
Мачихин, ожидавший меня, подошел стремительной походкой. На нем была армейская гимнастерка и мятый темно-серый костюм.
—- В-вы любите искусство, — сказал он без предисловия. — Так вот, есть п-предложение. Завтра я еду в Петергоф. Повидаться с друзьями. Один из них работает в г-группе реставраторов. Вам, я думаю, будет интересно. Поедем?
— Завтра? Не могу. У меня много дел завтра.
— Жаль, — сказал Мачихин. И, помолчав: — Юля, я п-понимаю, вас смущает, что мы незнакомы. Но это же просто условность. П-право, не следует придавать чрезмерное значение ус-словностям, которые мешают общению людей.
Он говорил, а я — стыдно признаться — слушала как завороженная. Никто никогда не говорил со мной с такой серьезностью... с такой подкупающей искренностью... Словом, я согласилась.
