— Да... У нас в школе учительница биологии, армянка, пожилая, тридцать с лишним лет проработала. Теперь ее уволили. Она пришла на уроки, а ее не пускают в школу.
— Из Баку надо уезжать.
— Ты поспи, еще рано. А я покормлю маму.
Шел одиннадцатый час, когда он проснулся. Никогда с ним не бывало, чтобы так поздно начинать утро. И, только попив кофе, Володя вспомнил, что обещал с утра заехать к родителям. Он позвонил и сразу услышал чуть не плачущий голос матери:
— Ой, Вовонька, где ты пропада-аешь? В городе что-то ужасное...
— Не беспокойся, мама. Я у пациента, на Восьмой Завокзальной. Через полчаса буду у вас.
Наташа, накинув пальто, вышла проводить его. День был серый, ветреный. Во дворе полоскалось на веревках белье.
— Позвонишь перед отъездом? — спросила она.
— Конечно. Уж раз я тебя нашел, так теперь не отпущу.
— Буду тебя ждать. — Она поцеловала Володю. — Только не исчезай надолго. Не исчезай!
Он сел в свои белые „Жигули" и, выехав на улицу Чапаева, погнал вдоль трамвайной линии. По Кецховели выскочил на проспект Ленина и повернул налево, к Сабунчинскому вокзалу. Там густела черно-серая толпа. Володя притормозил и ехал на первой скорости, гудками прося толпу раздвинуться. На площади перед вокзалом как будто горел костер, Володя не успел разглядеть. Перед ним встали трое с красными повязками на лбах, с железными палками, заточенными наподобие пик. Что еще за новости? Приспустив стекла, Володя спросил по-азербайджански:
— Что случилось?
— Поворачивай обратно, — сказал один.
— Стой! — сказал другой, чернобородый, пронзительно вглядываясь в Володю. — Документы!
На площади высоко взметнулся желтый язык огня, оттуда неслись яростные крики, и показалось Володе — уголком глаза увидел — будто кого-то потащили к огню.
— Паспорта нет с собой, — сказал он и дал задний ход, одновременно выруливая вправо.
— Вадителски права давай! — по-русски заорал чернобородый, угрожающе замахиваясь пикой.
Володя, что было сил крутя баранку, бросил машину вперед и влево. В тот же миг удар пики обрушился на багажник. Володя выжал газ. Пикетчики сразу остались далеко позади, а люди на мостовой шарахались, уступая дорогу сумасшедшему автомобилю с воющим мотором.
Он гнал машину вверх по проспекту Ленина. Притормозил на трамвайной остановке. Может, не искушать судьбу — покатить обратно на Восьмую Завокзальную — там Наташа, вдруг вынырнувшая из пятого „а“... там тишина и радость...
В следующий миг, однако, он повернул на улицу Фабрициуса. Так, прямиком, он выедет на Инглаб. Дома надо быстренько собрать сумку с пожитками для Москвы, взять деньги, сберкнижки и пуститься к родителям на Телефонную. На машине не проехать — проверяют, увидят в правах армянскую фамилию, выволокут из машины, изобьют до смерти... придется поехать на метро до вокзала, а там пешком недалеко до Телефонной... Господи, этот костер у вокзала! Ну, не может быть, не может быть, чтобы волокли живых людей... Не средние же все-таки века...
На площади у Дома правительства гремел митинг. Ораторы — Панахов и другие руководители Народного фронта — сменяли друг друга у микрофона. Исполненные пафоса фразы, которые они беспрерывно кидали в толпу, были как поленья, бросаемые в гигантский костер. Ответный рев толпы волнами перекатывался по площади. -
— ...В Топхане армяне вырубают заповедный лес...
— .. .В Карабахе русские солдаты щупают азербайджанских девушек...
На трибуну взбежали молодые какие-то люди, один держал на весу перевязанную руку. Кинулись прямо к Ниймату Панахову, и тот, выслушав, вскинул вверх руку. И, как оркестр повинуется жесту дирижера, площадь сразу вняла команде. Рев оборвался, на площадь пала тишина.
— Братья! — выкрикнул Панахов. — Только что пришли люди! С утра они обходили квартиры армян, предупреждали — уезжайте из Баку. По-хорошему! На Баилове пришли к богатому армянину Ованесову. Когда сказали, чтобы он уехал, Ованесов убил одного из наших людей! Зарубил топором! А второго ранил в плечо, вот он стоит перед вами! Истекает кровью! Братья, армяне нас убивают!
Неистовый рев покрыл его слова. Десятки тысяч кулаков взметнулись в воздух, угрожая, ища выхода клокочущей ненависти...
Троллейбус полз медленно. При повороте на Самеда Вургуна он остановился, водитель крикнул, что дальше не поедет. Дальше стояла длинная синяя вереница троллейбусов.
Юлия Генриховна и Беспалов сошли недалеко от подъезда института, где раньше работала Юлия. Придется пешком спуститься по Самеда Вургуна.
Поравнялись с колхозным рынком. У ворот густела толпа, там шла драка, слышались выкрики, полные ярости и боли. Толпа выкатывалась на мостовую, откатывалась обратно к воротам рынка. Мелькали палки, занесенные для удара.
Беспаловы перешли на другую сторону улицы. Вдруг толпа у ворот стала быстро редеть, люди разбегались. Два тела остались неподвижно лежать в луже крови. Крики, свист, топот...
— Надо вызвать скорую, — сказал Беспалов.
Юлия Генриховна вскинула быстрый взгляд на его побледневшее лицо. Схватила под руку, потащила вниз по улице.
— Пойдем, пойдем, — бормотала она, — скорее отсюда...
