Наташа прошла в комнату матери. Вцепившись здоровой рукой в ее халат, волоча парализованную ногу, мать проковыляла в уборную. Что-то она пыталась сказать, и Наташа изощренным слухом поняла ее прерывистое мычание.
— Да-да, это доктор. Мы когда-то с ним учились в одном классе.
Вот — сказала и сама изумилась. Как же это произошло?
Учились вместе в младших классах в 23-й школе на Телефонной, и запомнился с той поры узколицый чернявый мальчик, задира и дразнилка — Вовка Аваков. В классе он сидел за ней, дергал ее за косу, а она замахивалась на него учебником и пищала: „Дурак!" Вечно он рисовал космонавтов в скафандрах.
Вот и все, что она о нем помнила, когда уезжала из Баку. Папу, инженера-нефтяника, Мустафаева, перевели в Тюмень, и он с семьей переехал во „Второе Баку". Только спустя шесть лет, в 69-м, возвратились они в Баку — потому вернулись, что отец на тамошних морозах обзавелся туберкулезом, и врачи сказали — надо обратно на юг.
О, как она, Наташа, обрадовалась родному городу! Солнцу и морю обрадовалась, горам фруктов на базаре. Она поступила на филфак университета, и это были счастливейшие ее годы — стихи, стихи, стихи... и студия в Доме культуры на Баилове... Там, в студии, Наташа познакомилась со смазливым лейтенантом-зенитчиком Димой Горбатенко. Он приходил — в штатском, конечно, — петь песни Высоцкого под гитару, приятный у него был басок. Наташа, окончив филфак, уже преподавала в школе русский язык и литературу, когда, вполне испытав лейтенантскую надежность, вышла замуж за Диму.
Молодые жили хорошо. И могли бы — при открытом, легком нраве Димы и природной веселости Наташи — жить долго и счастливо. Рокотали гитарные струны, и, влюбленно глядя на молодую жену, Дима пел: „Веселье горит в ней, как пламя", — а она подхватывала задорно: „И шутит она над нами..."
Спустя полгода у Наташи произошел выкидыш. А вскоре подтвердилось, что у отца в поджелудочной железе опухоль. Около года тянули отца, но болезнь шла быстро, и в августе 80-го отец умер. Не прошло и двух лет, как маму разбил инсульт...
Дима много помогал Наташе. Ворочал неподвижную тещу, мотался по врачам и аптекам. Но шли годы — и не выдержал он унылого однообразия будней, пропахших лекарствами. Не выдержал нарастающей Наташиной замкнутости, постоянной сосредоточенности на маминой болезни. Дима подал рапорт о переводе в действовавший в Афганистане „ограниченный контингент" — и уехал воевать. Спустя какое-то время Наташе сообщили, что капитан Горбатенко погиб в бою под Джелалабадом. Уже недолго оставалось до вывода „ограниченного контингента" из погибельной горной страны — а Дима не дожил.
Шли годы, однообразные, как диктант в середине учебного года. Утром в школу, из школы скорее домой, в магазины по дороге. Поднять маму, помыть, накормить... так и проходила жизнь. Иногда впадала в отчаяние — замордованная болезнями, тихо плакала, уткнувшись в подушку. Наревевшись, спешила в кухню...
Завуч однажды посоветовала — попробовать иглотерапию, есть такой доктор Аваков. Вот его телефон.
Так они и встретились, и не сразу опознали друг друга. Отношения поначалу были сдержанные — ну, учились когда-то в одном классе, подумаешь. Однако после третьего сеанса иглотерапии доктор Аваков стал засиживаться в квартире на Восьмой Завокзальной. За чаем с айвовым вареньем пошли разговоры неординарные. И две одинокие души рванулись друг к другу.
„Я деревянное чучело", — сказала она, когда он взял ее за плечи и притянул к себе. „Ты Натайка Мустафайка из пятого „а“, — вспомнил он ее школьное прозвище.
...Наташа, взбив подушки, уложила мать, напоила настоем шиповника. Под пристальным взглядом матери вдруг почувствовала странную неловкость — словно провинилась в чем-то. А, ерунда какая. Взять бы и сказать: „Я еще живая! Я провела ночь с любимым!“
Вернувшись в свою комнату, присела на краешек кровати, с улыбкой посмотрела на спящего Володю. Он ровно дышал. Ну вот, проснулся! Открыл глаза и потянулся к Наташе со словами:
— Ах ты, моя милая!
Она кинулась его целовать.
— Еще раз... еще раз скажи, что я твоя милая...
Потом лежали рядышком, тихо разговаривали.
— Я всю жизнь ищу тебя, Натайка Мустафайка.
— Ищи меня в сквозном весеннем свете. Я весь — как взмах неощутимых крыл, Я звук, я вздох, я зайчик на паркете, Я легче зайчика: он — вот, он есть, я был...
— Кто это?
— Ходасевич.
— Ты знаешь много стихов?
— Да.
— Будешь мне читать. Зимними вечерами. И летними вечерами.
— Буду. А ты надолго улетаешь в Москву?
— Думал, что надолго, но теперь... теперь все меняется... Натайка, я вот что подумал. В Москве устроиться трудно. Но в области... может, удастся в области, в маленьком тихом городке... А? Нужны же в области врачи. А я неплохой врач.
— Ты хороший врач.
— А ты зайчик на паркете. Ты приедешь ко мне в Подмосковье, мы поженимся и будем жить счастливо.
— Ох, фантазер! Кто даст тебе там квартиру?
— У меня есть деньги.
— Володя, — сказала она, помолчав. — А в Баку ты не хочешь...
— Не не хочу, а не могу. Ты же знаешь.
