У мамы участились депрессии, и проходили они тяжело. Часами она лежала неподвижно у себя за ширмой, потом начинала всхлипывать, твердила о неудавшейся жизни, нередко это кончалось истерикой и приступом астмы. Она задыхалась, хрипела — я искала у нее на тумбочке эуфиллин, подносила стакан воды...
И эти участившиеся разговоры о том, что ей не хочется жить...
— Я отжила свой век. Мне уже ничего не надо... Только одно — чтобы ты не повторила мою судьбу... Нет ничего страшнее одиночества... В доме должен быть мужчина. Если хочешь, чтобы я умерла спокойно, помирись с Сергеем.
После Нового года время пустилось вскачь. Серая вода моего существования обнаружила опасные водовороты.
Замзав нашего отдела Сакит Мамедов возник передо мной — вежливый, прекрасно одетый, с благородной, в серебряных нитях, шевелюрой. Началось с того, что он подвез меня до дому на своей серой „Волге". Он повадился приходить к нам на чаепития, и каждый раз приносил вкусные восточные сладости, и рассказывал всякие истории из жизни бакинских знаменитостей — со всеми он, светский человек, был в приятельских отношениях. Из любопытства я поехала с ним на Студию „Азербайджанфильм" — в просмотровом зале смотрели чаплинского „Диктатора", а потом в кафе пили коньяк и кофе в компании двух молодых киношников, и разговор был не совсем понятный, как бы из другого мира. Один из киношников спросил:
— Вы никогда не снимались в кино, Юля-ханум? В вашей внешности есть что-то от Элизабет Тэйлор.
Чертово любопытство! Оно мчало меня в серой „Волге" то в Сураханы, где реставрировали храм огнепоклонников, то в Кобыстан, где нашли древние наскальные изображения.
И наконец я очутилась в квартире Сакита — он жил в респектабельном новом доме на углу улиц Самеда Вургуна и Низами. Сакит пригласил посмотреть коллекцию азербайджанских миниатюр. Но я знала, чувствовала, что услышу не только про миниатюры. Вековечная игра взаимных притяжений будоражила меня...
Прекрасные ковры ручной работы висели на стенах. Вдоль одной стены протянулась музейная витрина, под стеклом лежали листы с текстами, с арабской вязью, и рисунками. Изображения охотников, всадников, томных круглолицых дев поражали изяществом, и всюду — тончайший растительный орнамент.
— Тут гуашь, акварель, — пояснял Сакит Мамедов. — Шестнадцатый век, тебризская школа. Обратите внимание на эту миниатюру — женщина в саду, красные плоды, это гранаты. Очень редкая вещица. Исфаханская школа, семнадцатый век. Я считаю, ее нарисовал Реза Аббаси, знаменитый мастер при дворе шаха Аббаса...
Мы сели за низенький столик, накрытый со вкусом: на пестрых салфетках стояли коньяк „Гек-Гель", вазы с пахлавой и огромными гранатами. Я спросила, почему Сакит живет один.
— Не везет с женами, Юля-ханум... Разрешите выпить за ваше здоровье.
Слишком говорлив, думала я, слушая его нескончаемый монолог о случаях из жизни бакинских знаменитостей. Но коньяк приятно затуманивал голову, а пахлава была на редкость вкусная, и гранаты замечательные.
— Геокчайские гранаты самые лучшие, — говорил Сакит. — Ешьте, нет ничего полезнее гранатов. Они улучшают кровь. — Вдруг он пересел из кресла ко мне на диван. Я насторожилась. — Юля-ханум, я хочу вам сказать... Вы мне очень нравитесь. Я знаю, вы остались одна, я тоже один, видите, как я живу. Ни в чем не нуждаюсь. Юля-ханум, я делаю вам предложение.
Растерянная (хоть и ожидавшая признания), я поднялась. Тотчас Сакит встал передо мной, взял за плечи.
— Юлечка, давайте соединим наши одинокие жизни.
— Спасибо, Сакит Мамедович...
— Просто Сакит!
— Спасибо за предложение, но я...
— Юля, вы меня волнуете! Вы такая женщина, такая женщина...
Он стал меня целовать, норовя в губы, но я отворачивалась. Атака нарастала. Щеки у меня горели под пылкими поцелуями. Но когда его руки слишком уж осмелели, я вырвалась из объятий и устремилась к двери.
— Юля! — Он кинулся за мной в переднюю, где висели над зеркалом оленьи рога. — Почему уходишь? Чем я обидел?
— Вы очень нетерпеливы, Сакит Мамедович.
Я надела шапку, пальто, руки дрожали, пуговицы не попадали в петли. Сакит выглядел таким расстроенным, что я невольно смягчила тон:
— Надеюсь, наши отношения останутся хорошими. До свиданья.
И выскочила на улицу. Норд ударил в лицо холодным дождем.
Март наступил жутко ветреный. Стекла дрожали, дребезжали под порывами норда. В один из мартовских дней свалилась на мою голову история с Нининой беременностью. Я была вне себя от горя, от гнева на непутевую дочь. Мама твердила:
— А все потому, что ты разрушила семью... Сама виновата...
И я не выдержала. Попросила Котика передать Сергею, чтобы он вернулся.
Когда он вошел, мне показалось, что он стал меньше ростом. И седины прибавилось. Карие глаза смотрели настороженно. Я сразу выложила ему все про Нину. Сергей ошеломленно моргал. Сунул в рот сигарету не тем концом, фильтром наружу. Потом, обретя дар речи, высказался про отсутствие у Нины „задерживающего центра". Дельного совета от него ждать не приходилось. Но — пусть будет в доме мужчина. Мама права...
