Кишкан приподнял Зискинда за подмышки и поставил на землю. Потом легонько подтолкнул в спину. Земля под ногами дрогнула и подалась им навстречу. Булыжники, словно болотные пузыри, важно текли у ног, из каждого изнутри глядел на Зискинда мутный каменный огонек, который называется „душа камня2. Но Зискинд не видел, не понимал, не чувствовал земного течения. Немые ноги ворочались где-то внизу, стены слева и справа касались его плеч — и он уже совсем заплутал в мыслях, напрасно тужась понять, где он, что он, и пройдены уже или нет в этой смуте ворота Ада.
— Темно, ничего не видно. И Пучков ушел.
— Придет твой Пучков, никуда не денется. Выпить бы. Сегодня уже какое? Или еще? Постой...— Жданов остановился как шел: правую руку вытянув ладонью вперед, левой, потной и скользкой, держась за руку Капитана.— Что-то руке холодно.— Он подал руку назад, на себя.— Сейчас снова тепло.— Вытянул.— Холодно. Гольфстрим какой-то...
— Гольфстрим теплый, я плавал.
— Неважно: теплый, холодный. Вообще все неважно.
— Дай, я попробую.— Капитан встал рядом со Ждановым и вытянул перед собой руку.— Это от камня. Камень близко.
— Понятно. Пришли. Теперь, значит, придется нам лезть через эту стену. Нет, я понимаю — я без билета, а у тебя-то, у вас — у вас же за это годом жизни заплачено. Какого, спрашивается, рожна? — Он вынул из шаровар кисть взятого про запас винограда, одну ягоду бросил в рот, другую, помельче,— в опоясанную холодом темноту. В темноте послышался слабый всплеск и одновременно бухающий металлический звук, а следом — скрип, скрежет, словно в глубине что-то пилили, и взрывы лопающихся на воде пузырей. Через минуту все стихло.
— Внизу ров — это понятно, раз там вода. Но гремело-то что? Непохоже, чтобы какое животное. Больно много металла. Может, подводная лодка?
— Вряд ли лодка. Грохоту много. Подводная лодка тоже гремит, но не так. У лодки грохот особый. Знаю, сам плавал.
— Пучкова нет, черт. Он бы сказал. Он все про железо знает.— Жданов вздохнул.— Выпить бы. Не воду же эту пить. Капитан, эй!?
— Я здесь.
— Что делать будем?
— Можно обойти ров по берегу.
— Отпадает, слишком темно — вниз загреметь хочешь?
— Можно подождать света.
— Можно... Только так вот сидеть и ждать? Знал бы, что будет такая темень, пересидел бы ночь в виноградниках. Хоть выспался бы.— Он оторвал от грозди новую ягоду, хотел бросить в воду, но передумал и бросил в рот.— Ладно, пошли в обход. Авось, нога в обиду не даст — не оступимся.
Они осторожно двинулись вдоль холодной воздушной границы влево. Шли тихо, не говорили долго, не о чем было вслух говорить. Каждый говорил про себя.
„Дождь все льет и льет,— молча говорил Капитан, хотя дождя не было, было сухо, и даже из глубины рва не поднимала над водой голову ядовитая змея испарений,— и капли его висят на кустах...— И капель не было, зачем он придумал капли? — Капли, капли,— упрямо повторял Капитан и облизывал сухую корочку губ, будто слизывал эти самые капли. И вдруг перестал, потому что увидел где-то за темнотой белое горячее солнце, и сразу родились другие слова, вот эти: — Как капли дождя высыхают, когда встает полдень, так злые и короткие дни мои исчезают уже, Анна Павловна...“
Рядом, на шаг впереди, говорил про себя Жданов:
„Ну, Анька! Ну, сволочь! Пучков прав, хоть и дурак,— решился: плюнул, ушел. А ты? Сколько раз себе говорил: не лезь на небо, не надо. А туда же — начал лестницу строить. Иаков, тоже мне. Вроде этих. Надеются — счастье им подавай. Жизни за него, видите ли, не жалко. А счастье-то — баба! Красивая, не дура — но баба! Да их где хочешь возьмешь. Сюда-то зачем было переться? Свистнешь — из любого куста задницами из-под юбки подмигивают. Нет, я ей все скажу, что о ней думаю. И за этих придурков тоже скажу. Сами-то они не могут, не видят, идиоты слепые. Черт! Что-то я сам дураком делаюсь. Чувствую, как дурею. За этих решил вступиться. Дожили! Нет уж. Сами. И вообще все это бред — Цепеш, Кишкан, Валахия, шаровары... Нету этого ничего, посадили тебя дурака на иглу, гонят глюки, а ты и рад — попал в бесплатное приключение. Все, хватит. Больше не верю. Отныне начинаю считать, что все, что я вижу, не существует. Всерьез, во всяком случае, принимать это нельзя. С ума ж ведь сойдешь!“
Справа во рву плеснуло, и в сердце зашевелился страх. Жданов замер на месте, смещая центр тяжести влево.
„Земля осыпается. Сыграешь еще, не дай Бог. Если я сам все это придумал, то получилось крепко. Натурально, прямо Шарль де Костер.— Жданов прислушался ко рву.— С выводами пока повременим. Рано. Глюки глюками, а туда свалиться тоже не хочется.14
— Капитан, ты живой? — Жданов поводил рукой в темноте, потрогал.— А то идешь, даже не дышишь. Послушай, тебе все это ничего не напоминает? Темнота эта — ни света, ни звука?
— Море напоминает, океан, экватор. Когда стоишь, куришь на палубе, а ни ветра, и вода — тихая, будто ее и нету совсем.
