— Ты веришь в счастье? — спросила Анна Павловна, разглядывая ракушечный грот, в котором они оказались.— Я раньше в него верила иногда, только оно всегда было какое-то маленькое, как брошка или натертый пятак. А сейчас знаю, что оно есть. Есть и все.
— Пятак — смешно.
— Правда? Это память о моем первом муже. Однажды он поехал на теплоходе в Швецию, или в Данию — куда-то туда. Так он там натирал пятаки, чтобы они блестели, и на каждый пятак выменивал себе крону. Он тогда „форд“ себе оттуда привез, и всем рассказывал, что тот ему в шестнадцать рублей обошелся.
— Ловко. Расскажи мне о нем.
— Влад, я уже не помню. Про пятаки помню, а про мужа — нет. Я сейчас думаю, что у меня его вообще не было. Был, и не было.
— Он любил тебя?
— Наверное, и сейчас любит. Какое красивое зеркало!
— Оно из Венеции, очень старое. Значит, любит?
— Из Венеции? Ой, на нем трещины.
— Это пуля.
— Ой.
— Смешная история, как-нибудь расскажу. Здесь моя домовая церковь.
— Здесь, в гроте? А я не крещеная. Я всегда думала, Бог — что-то такое далекое, страшное. Далекое и холодное. Как смерть.— Она вдруг остановилась и засмеялась, смехом прикрывая испуг.
— Бог — это огонь,— сказал Цепеш.— Я верю в огонь. Есть редкое старое слово, которое я очень люблю. Огнепоклонник. Я — огнепоклонник.
— Здесь так холодно.
— Ну, это пока, скоро здесь будет жарко. И будет много огня, ведь ты тоже любишь его больше всего на свете.
Анна кивнула, потому что знала, потому что любила, потому что горела в любви, и пламя было выше звездного света.
Влад заглянул ей в глаза и, увидев это, сказал:
— У тебя странная несовместимость с мужьями. Как будто ты их сжигала заживо.
— Что ты, Влад, я всех их очень любила.
Он кивнул:
— Да, как любит огонь — сжигая.
И подумал: „Теперь твой огонь я“.
— Я всех их любила, но чем больше я их любила, тем они делались почему-то меньше и меньше. А потом наступал момент — кажется, вот человек, близко, а рукой потянешься — нет его. Наверно, все эти годы я прождала тебя. Так долго.
— Все проще. Такая у тебя кровь — кровь королев,
Анна Павловна рассмеялась:
— Если так, то ты говоришь мне об этом первый.
— Потому и с мужьями у тебя выходило плохо. Я знаю. Кровь, она как огонь — очень много значит в судьбе. Хочешь, я открою тебе одну свою тайну? Здесь, в доме, у меня лучшая коллекция образцов человеческой крови. Другой такой ни у кого нет.
Сколько сил, денег, веков он потратил, пока ее собирал. В ней тысячелетия, в ней вожжи, которые правили временем. В ней — все, и это все — здесь, у него в доме. Кровь великих фамилий — Цезари, а до них — Македонец, по капле — ото всех есть. Европа, Восток, Россия — есть, есть, и ваши цари, и те, кто после царей. И люди — великие из великих, назови кого вспомнишь — есть, капля, одна лишь капля, запертая в драгоценном стекле,— но каждая такая капля стоит потоков, морей, океанов крови всех их.— Цепеш отбросил руку туда; где под плоской небесной крышей, под рвущимися на ветру облаками, за призрачной толщиной стен смеялись и слезы лили, и стрелялись, и стреляли в других, любили и не любили, и предавали тысячу раз на дню, чтобы громче скулила совесть, чтобы исповедью заткнуть ей пасть, чтобы, рожая детей, не родить крысоголовых уродов, которые только и ищут, как бы пожрать отцов,— бесчисленное число песчинок, таких мелких, что глаз уставал различать их среди зыби земли.
Анна Павловна слушала его и не слышала. Она помнила лишь глаза между тяжелых стволов, да пыль под велосипедными шинами, и как у нее голова шла кругом — от счастья, от дороги, от солнца, что вспыхивало на виноградных шарах. И снова — мягкую пыль, ладонь его, слова его — слова? — слов не было, было счастье, было забытое прошлое, которого уже никогда не будет, были губы, и было больно, а потом мост опустился и открылись ворота в дом, и вот он с ней, а она с ним, он — ее, а она — его, уже навсегда его. Только что-то до смешного странное он ей говорит, или не странное — страшное? Нет, она его любит, с ним нет страха, с ним как ни с кем, Бог мой, так она его любит. Бог мой, Влад...
— А Бога кровь у тебя есть? — спросили невзначай губы.
Влад вздрогнул, вдруг подавившись словом, потом ответил:
— Зевса, Диониса, Аполлона...
— И Иисуса есть?
— Апостолов, учеников...
— Владинька, это я просто спросила, сама не знаю зачем.
Он кивнул, он знал, что просто ничего не бывает.
— Ты на меня обиделся? Прости.
Он поцеловал ее в щеку, тепла в его губах не было, но она не поняла от любви и, поймав его помертвевшие губы, грела теплом своих, пока он мягко не оттолкнул ее от себя.
Откуда у них это? „Бог“. Как недержание — Бог, Бог, а ведь ни одна не верит. И все-все-все-все такие. И ни одна не знает, не видит, не нюхала его запаха. Или нюхали, и на него у них аллергия?
