Машина на свиной тяге ехала неходко и вяло. Колеса ее вихляли, а на стекло на оконцах фар словно выплеснули из поганых ведер. Пучков вскинулся, хотел закричать, но Жданов успел залепить ему рот ладонью. Глаза его зло сверкнули, а тяжелый, потный кулак закачался возле носа Пучкова.
В „самоедке" на заднем сиденье, связанный, сидел Зискинд. Голова его свесилась на сторону, но был он не мертвый, а слабый. Когда машина оказалась напротив них, прячущиеся в виноградниках услышали тихий голос.
— ...Ты, товарищ мой...— услышал Жданов, и ржавая иголка тоски кольнула его в край сердца.
— ...Не припомни зла...— донеслось до опечалившегося Пучкова.
— ...Схорони...— послышалось Капитану, и когда слова оборвались, съеденные дорожной тьмой, он первый выбежал на дорогу.
От проехавших, кроме запаха пыли, не осталось никаких следов. Пыль еще висела с минуту, потом свернулась в маленький завиток, но скоро пропал и он, затянутый в черную тень дома в конце дороги.
— Уехал.— Капитан нагнулся, взял щепоть пыли и втянул в себя ее горький дух.
Пучков, разламывая виноградную стену — шумно, яростно, не таясь,— смотрел то на дом, то на лес, они были одинаково черные, одинаково тянули к себе и равно сулили смерть.
— То едем, то крадемся.— Он засопел как маленький, обдумывая какую-то мысль.
— Хочешь, чтобы тебя, как Зискинда? На свинье? — с ухмылкой спросил Жданов. Он сидел на своем мешке, невидимый среди спутавшейся лозы.
— Свинобес,— сказал Капитан.
— Вот-вот,— кивнул из темноты Жданов.
— А ну все в задницу! — Пучков развернулся к лесу.— Как хотите, а я туда.
— Куда?
Они посмотрели на лес. Размытая, черная, словно горелая головня, тревожная, насупленная, осторожная, страшная, голодная, с крокодильим оскалом, раздувшаяся, как недельный утопленник, тяжелым натруженным жерновом перетирающая жизнь в смерть — от них на расстоянии вскрика стояла лесная сила. Сотни маленьких огоньков шевелились возле подножия тьмы. Они визжали и всхрапывали, раздавался электрический треск, когда щетина скреблась о щетину, и спирали гаснущих искр выхватывали из темноты деревья.
— Иди,— сказал Жданов,— а я еще поживу. Вон, возьми с собой Капитана. Ему все равно, кто его будет жрать.
— Пойду,— упрямо сказал Пучков и сделал шаг к лесу.
— А она? — сказал Капитан и опустил голову.
В горле у Пучкова заклокотало, он с силой ударил о воздух и прокричал: — Она! Вот именно — она!
Он зашагал по дороге, не оборачиваясь, и скоро его фигура пропала.
Капитан молча проводил его взглядом, а когда смотреть стало не на кого, сказал: ^
— Вернется.
— Знаю,— угрюмо ответил Жданов.
— Владик, Владинька, ты и я...
— А здесь, Аня, в подвале у меня лифт. Кнопка вот.
— Да Бог с ней, с кнопкой, расскажи еще, как ты меня увидел в лесу.
— Анечка, давай после. Я двадцать раз тебе уже говорил.
— Ну хочу. Какие кругом были деревья, как солнце в верхушках светило, как у меня играла щека.
— Вот и сама все рассказала.
— Хочу, чтобы ты.
— Потом, попозже. Кнопка, посмотри. Под фальшивым камнем, это чтобы никто чужой не узнал. Вот я ее нажимаю. Нажал. Стальная стена отходит, кирпичи на ней только для видимости...
— Владик, ты меня сильно любишь?
Цепеш легко улыбнулся, потом засмеялся, откинув голову и топорща бронзовые усы, схватил Анну в охапку и закружил — быстро-быстро и целуя, целуя — в губы, в руки, в мягкие завитки волос, в глаза.
— Умру, отпусти, люблю. Какие у тебя руки сильные.
Цепеш стал кружить ее медленно, и небо над их головами стало кружиться медленно и скоро замерло, вонзив якоря облаков в неровные зубья стен. Он осторожно поставил ее с собой рядом. Анна Павловна стояла, глаза зажмурены, губы полуоткрыты, на губах блестка улыбки. Влад взял ее руку в свою и вжался горячей щекой в горячую подушку ладони.
— Любишь,— тихо сказала она.— Люблю,— повторила .она еще тише.
— Люблю,— громко сказал Влад, и Анна Павловна открыла глаза.— Пойдем, я тебе еще не все показал. Там у меня столько всякого хлама. Вообще-то все это очень интересные вещи, и ценные, но для меня они — так, игрушки. Нет, я их очень люблю.
— У вас так рано темнеет, как у нас — в августе. Солнце почти село.— Анна Павловна посмотрела на западную стену двора, хотела увидеть солнце, но не увидела, вместо солнца, словно хребет разлегшегося по верху стены дракона, тянулись сточенные зубцы.
— Валахия — сумеречная страна, солнце обходит нас стороной, а если бы я не нашел тебя, солнце вообще бы погасло. Анечка, ты сама — солнце. Солнышко. Хочешь, я тебе покажу мое ртутное озеро? Когда над ним зажигаешь свечу, так красиво. Не знаю, что и сказать, так красиво. Хочешь?
— Хочу.
Лифт был простенький, как в ее старом доме на Моховой, зеркало в деревянной раме, тусклое и в морщинах трещин. Лампочка в стеклянном чехле. Чехол — мутный и красный, и лица их сделались красными, так что смотреть страшно. Кнопок с цифрами этажей не было, и когда лифт мягко пошел, она так и не поняла, куда они едут — вниз или вверх. В зеркале отразился их поцелуй — долгий? короткий? — он длился, пока дверцы не разошлись, и Цепеш, обняв ее за плечи, не вывел наружу.
