...Они работают в Туве, недалеко от Шагонара, в урочище, которое попадает в зону затопления Саяно-Шушенской ГЭС. Исследуют петроглифы, высеченные на высоте трех-пяти метров над быстрыми водами Енисея. Изображения выполнены в основном точечной техникой на поверхности монолита. Представлены эпохи бронзы, раннего железа, средневековья. Большинство рисунков уникальны, не имеют пока аналогий среди петроглифов Сибири и Центральной Азии. Саянскую писаницу, случается, заливает во время сильных наводнений; ветры, смена температур, века и тысячелетия — все это не прошло бесследно. Образовались трещины, из-за которых археологи боятся сегодня тронуть скалу. «Конечно, этот памятник изучали и будут изучать, — грустно сказала Севастьянова. — Но снятые с рисунка копии никогда не заменят оригинала...»
Наш необычный рабочий день близился к концу. Выбрано место для работы подводников, Эра Антоновна сняла эстампажи, которых недоставало. А мне приоткрылась Хакасия, лежащая пока в стороне от дорог...
Картина Большого порога не оставляла меня во время всего путешествия по Енисею и енисейским берегам. Может быть, потому, что огромный край, вступивший на стезю серьезных преобразований, невольно ассоциировался с человеком, преодолевающим порог. Человек этот идет на многих моторах, идет осмысленно, помня, что природа благосклонна лишь к тем, кто считается с ее законами.
Пройдет несколько лет, и Большой порог скроется под стометровой толщей Саянского моря. Перед человеком встанут новые «пороги», рожденные измененной им природой, новые проблемы, а Большой порог будет жить как символ грозной силы Енисея и смелости тех, кто проходил его.
На моей школьной физической карте мира Бирма была окрашена в хмурый зеленый цвет, который называют защитным. Возможно, картографы исходили при этом из звучания слов «Бирма», «Рангун», по-солдатски отрывистого и грубого. Однако названия эти англизированы. Бирма была колонией Великобритании. Сами бирманцы называют свою страну «Бама» или «Мьянма», да и «Рангун» по-бирмански звучит куда мягче: «Янгон». Кто знает, быть может, страна с девичьим именем «Мьянма» и на картах была бы окрашена по-другому.
Когда-то, рассматривая карту, я представлял себе Бирму заболоченным, заросшим желтой осокой лугом, на котором стоит одинокое дерево, наклонившееся в сторону Бенгальского залива. И какова же была моя радость, когда из окна поезда Рангун — Мандалай я увидел и это узловатое дерево, и этот пасмурный луг.
Какого цвета Бирма? Мне кажется, она золотисто-зеленая, вся в белых и желтых искорках пагод. Гористая на севере, холмистая на западе и востоке, равнинная в центре, болотистая на юге, Бирма напоминает широкую чашу, до краев налитую влажной тропической духотой. На дне этой чаши — желто-коричневые рисовые чеки, красноватые дороги, широкие проспекты Рангуна, красные стены Мандалая, серо-зеленые руины Пага-на. И все это видишь как сквозь толщу светло-желтой воды.
Есть еще одна возможность сравнения. Представьте себе огромный, во все небо, золотой зонт. Все, что под ним, находится в тени, но в тени особой, солнечно-желтой : она скрадывает цвета, обостряет контуры и бросает отсветы на темную зелень, на красную землю, на смуглые лица людей. Вся Бирма как будто в тени большого золотого зонта.
Что такое «столовая»?
Мои студенты (а я приехал в Бирму преподавать русский язык) не встали при моем появлении, но застыли, положив руки на стол, с выражением тревожного ожидания. Я увидел, как мне показалось, группу невысоких сухощавых подростков, одетых совершенно одинаково.
Черная короткая курточка поверх белой тенниски и длинная светлая, как бы выгоревшая, юбка. Лишь позднее я узнал, что среди моих студентов есть степенные люди, семейные, многодетные, постарше меня; многие обременены солидными должностями. Служащего, пришедшего изучать русский язык в порядке повышения квалификации, с отдаленными видами на загранкомандировку либо на продвижение по службе, от простого ремесленника, которого привел на занятия глубокий интерес к нашей стране, отличало немногое: первый старался сохранить равнодушный, утомленный вид, второй напряженно и искательно улыбался. Девушки в узких и длинных, до щиколоток, юбках (только не клетчатых, как у мужчин, а розовых, желтых, сиреневых), с цветами в волосах, в нарядных белых блузках сидели, словно оцепенев, и упорно не поднимали глаз. Тогда я еще не знал, какого труда будет стоить заставить их говорить в аудитории чуть погромче: из деликатности они будут отвечать на мои вопросы чуть ли не шепотом, похожим на шелест опавших листьев.
