Аудитория напоминала веранду в каком-нибудь причерноморском доме отдыха. Бетонный пол, широкие, во всю стену, забранные решетками окна, огромный пропеллер фена под потолком. Все помещение залито зеленоватым светом. За окнами плескался тяжелый тропический дождь; хлебные деревья, увешанные желтыми пупырчатыми курдюками плодов, содрогались от потоков воды. Раскрытые зонты студенты составили в углу, с них натекла порядочная лужа. На спинке стула у каждого студента висела пестрая матерчатая сумка с длинной широкой лямкой. На уголке стола — прямоугольная алюминиевая коробка с завтраком (у нас в таких коробках кипятятся медицинские инструменты).
Чего они ждали от меня? Я был уже осведомлен о том, что русский язык навряд ли пригодится кому-нибудь из них в работе: один из выпускников русского отделения открыл фотостудию в районе Камают, другой работает на заводе безалкогольных напитков, третий преподает арифметику в начальной школе, четвертый торгует рисовой лапшой на рынке Аун Сана. Чиновники министерств иностранных дел и иммиграции, обязанные пройти курс обучения в Институте иностранных языков, постарались попасть на японское отделение: и язык полегче, и перспективы, так сказать, более очевидные. Но эти — эти пришли к нам по собственной воле, и на долгие четыре года русский язык станет значительной частью их интересов, их жизни.
У бирманцев врожденное пристрастие к теоретической стороне предмета, и нет для них большего удовольствия, чем штудировать грамматические тонкости языка. Но здесь за этим стояло еще и другое: они хотели не только знать наш язык, они хотели больше и лучше знать нас.
Наверно, им не верилось, что когда-нибудь они заговорят по-русски. Устойчивое мнение, что русский язык нечто непознаваемое, громоздкое, пугающе сложное, сковывало их, заставляло с напряжением ждать первого русского слова. И слово было сказано, и ничего катастрофического не произошло. Не рухнули стены, муссонный дождь не превратился в крупный, хлопьями, снег. Студенты облегченно заулыбались, задвигались, зашелестели тетрадками.
Большое удовольствие было работать с этими людьми. Дотошные, усидчивые, пунктуальные, они с увлечением, склонив головы набок и по-особому упираясь локтями в стол, вычерчивали таблички, затаив дыхание выписывали русские буквы. Бирманское письмо графически очень красиво, строчка на бирманском языке напоминает велосипедные гонки: сплошные колеса и мелькание спиц.
И странным образом русские фразы в тетрадях моих студентов становились похожими на велотрассы: все мелкие особенности моего почерка копировались с «бирманским акцентом».
Поднимаясь по вызову к доске, студенты деловито распускали узлы своих юбок и вновь затягивали их потуже (так лесоруб затягивает пояс перед тем, как взяться за топор), и лица их при этом мужественно застывали. Фонетика наша давалась бирманцам с трудом, их модуляции напоминали крики чаек, а на шипящие звуки первое время бирманцы реагировали странно: произнесешь им слово «общежитие» — они вытягивают шеи и начинают с беспокойством оглядываться, как будто слышат шипение очковой змеи. Слова «Мандалай», «Шведагон», «Иравади», написанные русскими буквами, приводили их в бурный восторг: даже тихие студентки начинали возбужденно переговариваться и смеяться. Маленькие чудеса познания радовали их, как детей.
И вот лед опасения растаял, языковой барьер преодолен. Но как же трудно оказалось растолковать им мельчайшие реалии нашего быта! Столовая в их сознании ассоциируется с лавчонкой под пальмовым навесом, где бойкая торговка печет на костре лепешки из мелких креветок, гастроном им видится как рыночный ряд, а понятие «квартира» имеет смутные очертания: то ли это одноэтажный особняк с кондиционерами и крошечной пагодой на террасе, то ли комната в домике из черных просмоленных досок с белыми резными карнизами и наличниками.
Изучение чужого языка не проходит без последствий: говорят, что даже по лицу человека и его манерам можно определить, каким иностранным языком он владеет. И через полгода обучения студенты французского отделения становятся шумными и говорливыми, японисты чинно и пунктуально соблюдают академический этикет, воспитанники профессора из ФРГ делают попытки отпустить бороду и щеголяют в легкомысленных рубахах и потертых джинсах.
Наши же студенты все больше напоминают обычный московский поток: после занятий, шумно дискутируя, они вместе отправляются куда-то по своим коллективным делам, утром, придя чуть пораньше, увлеченно «перекатывают» друг у друга задания, перешучиваются по-русски и совсем уже по-нашему организуют шефство над отстающими. Общительные и дружелюбные от природы, они долгие часы проводят у меня на квартире за чашкой чая. Мы спорим, разговариваем, обсуждаем глобальные проблемы, и я все больше и лучше начинаю их понимать.
Что же за люди бирманцы?
