Но коч и уже в середине девятнадцатого века были редкостью. А к началу XX века остались лишь самые малые из поморских судов — карбасы, во все времена являвшиеся самыми употребительными, самыми важными, как писал в 1859 году этнограф и путешественник С. Максимов в своей книге «Год на Севере».
Испокон веку поморы, строя свои суда, не пользовались чертежами. Мастер обычно набрасывал чертеж будущего судна на песке, а то и на снегу, руководствуясь соображениями заказчика, собственными навыками и выработавшимся за долгие годы общения с морем, каким-то своим архитектурным чутьем. И лодки, и шняки, и кочи, и карбасы в основном отличались друг от друга размерами, наличием каюты, палубы, количеством мачт. Так, лодья имела палубу, три мачты, коч — две мачты. А малый коч, на котором в давние времена добирались до Мангазеи, был открытым судном вроде нынешнего карбаса с одной мачтой. Поэтому можно предположить, что поморский карбас, появившийся в обиходе значительно раньше, являлся для поморских конструкторов своеобразной моделью, на которой отрабатывались узлы и отдельные детали будущих крупных судов для ледовых плаваний — кочей, лодей. Таким образом, воссоздав карбас, можно было бы получить представление и о том, как сооружался коч.
Но известно, что в давние времена поморы «шили» свои суда вицей — распаренным можжевельником и еловыми корнями, предпочитая такую связку железным гвоздям, уже появившимся в то время. Шитые суда дольше служили, не давали течи при частых столкновениях со льдинами во время шторма и плаваний во льдах.
Железом скрепляли только самые крупные лодьи. И считалось, что в наше время секрет шитья безвозвратно потерян: карбасы строили на гвоздях и медных заклепках, что было значительно легче.
А Саша мечтал воскресить былой метод строительства карбасов шитьем именно вицей. И на сшитом карбасе совершить «со товарищи» плавание по древнему пути новгородцев, заселявших берега Белого моря, только двигаясь навстречу их обычному ходу: от Долгощелья к Новгороду. И как он признался, этим плаванием ему еще хотелось доказать, что ходить по рекам под парусом и на веслах не менее увлекательно, достойно и полезно для современного человека, чем гонять по ним под оглушающий грохот ревущих «Вихрей». Может быть, эта затея эколога и была несколько наивной, но Саша уверял, что, если в нашей стране найдется несколько приверженцев такого плавания, надумавших сменить мотор на парус, это будет все же в какой-то мере облегчением для рек, и это, настаивал он, следует пропагандировать.
— Сохранить природу нашей планеты, — с жаром говорил он мне, — удастся только тогда, когда заботиться об этом будут не только правительства и влиятельные организации, но и каждый человек в отдельности... Что толку, если на словах мы будем трубить об охране природы и оставлять открытым без нужды водопроводный кран, кучи мусора в лесу, на даче, ставить на лодку два сверхмощных мотора только для того, чтобы порезвить душу... Знаешь, что сказал Кусто? Что моторной лодкой имеет право обзаводиться только человек, сдавший экзамен по экологии...
Невозможно было не согласиться с ним. Увидеть наши реки тихими, по которым неслышно скользят парусные суда да в глубине гуляют стаи рыбы, — разве это не голубая мечта каждого, и мы фантазировали с ним, как двинемся навстречу этой тишине по Кулою. И решили вместе отправиться в Долгощелье, где Николаевскому удалось отыскать Ивана Прялухина, единственного мастера, согласившегося взяться за это дело.
Но выбраться удалось только, осенью. В Архангельске шел мокрый снег. Двина отливала свинцом, навигация подходила к концу, на Кегострове вытаскивали карбасы на берег. Пришлось заночевать в гостинице Архангельска. А ночью мне пригрезился странный сон: будто мы уже в Долгощелье, стоим за околицей на зеленом лугу, и выводят к нам под руки мастера — старого, седого как лунь деда во всем белом. Усаживают его на трон, и он, обращаясь к нам, признается, что сделать нам карбас не сможет — стар стал. Горько тут стало мне, но мастер остановил. Поднял руку, знак дал и говорит: «Не волнуйтесь, будет вам карбас». И в это же время на луг люди выкатили недостроенную, из свежих струганых досок лодью. Настоящую морскую каравеллу. С высоким, загнутым по-лебяжьи носом, с кормой-фонарем, мачтой. «Не успел закончить ее, — сказал мастер. — Немножко совсем осталось, но теперь уж они доделают...» И сон пропал. Я разбудил Сашу, тот недовольно отмахнулся, выговорив мне, что глупо верить в сны, но поутру разволновался. «Не заболел бы, — вслух размышлял он, — ведь хоть и крепкий человек Иван Яковлевич, но в годах уже». Так, с оставшимся на душе беспокойством, и прилетели мы на следующий день в Долгощелье.
.
