Собравшиеся в кабинете люди заговорили разом, и в голосах их послышалось одобрение идеи, но все сходились на том, что сделать это может только Прялухин-старший, Иван Яковлевич. «Карбасы у нас делают многие, есть неплохие мастера, — сказал председатель, — но никому из них шить не приходилось».
— Да можно сшить, — неожиданно сказал сидящий ближе всех к столу человек в шапке, одно ухо которой было приподнято, а другое висело кое-как. Он был в валенках, худощавый, с застенчивой улыбкой. — Можно сшить, — повторил он, — если дело ставится так. Можно, едрена корень, раз уж надо не посрамить село наше Долгощелье.
Все обернулись к нему.
— Прялухин-то, отец, учился карбасному мастерству у моего дядьки Федоровского. Тот преотличнейший мастер был. И избу срубил что надо, — продолжал он, — как новая до сих пор стоит. Я тогда мальцом был, но помню— шил он вицей лодки. Не карбасы, а речные лодки, на которых мы сено с того берега возим. Я ему еще эти корни можжевеловые из лесу таскал, а моя мать ставила их в горшках в печь выпаривать. Так что, как сшивают вицей, я могу показать.
— Можно, конечно, — сказал и сидящий с другой стороны человек в очках. — Карбас Яков сладить может, у него уж вроде неплохо, как у отца, получаться стало, а Геннадий наш ему покажет, как вицею шьют.
И тут разом все заговорили, что, конечно, раз уж так, то надо карбас сшить.
— Ну если уж так говорят все, — сказал председатель, разводя руками, — надо полагать, создадим для истории мы этот карбас. Поговорю я с Яковом.
На следующий день мы отправились с Геннадием Федоровичем Федоровским, главным инженером колхоза, в лес, осмотреть, есть ли поблизости подходящие заросли можжевельника. В легкие санки он запряг ладного, ухоженного жеребчика. Но в утренней суматохе не заметил, что дугу приладил украшенную лентами и цветами, что остались от празднования недавней свадьбы. И кто-то, повстречав нас на улице, склонился в поклоне и громко расхохотался вслед. Геннадий Федорович посильнее хлестнул застоявшегося жеребчика. «Всю ночь думал-вспоминал, — обернулся он к нам, — как шил вицей дядька, мамашу свою расспрашивал, так ночь и не спал, вот и не заметил, что дуга-то украшенная попалась».
И он стал рассказывать, что для «шитвы» надо набрать много веток можжевельника определенной толщины, не толще мизинца, и достаточно длинных, чтобы их можно было свернуть в кольцо прежде, чем закладывать парить в котел. Раньше лес был ближе, и можжевельника было всюду предостаточно, теперь же его следовало поискать, и Федоровский припоминал, где можно найти подходящие заросли.
Мы пробирались долго по болоту, заросшему редколесьем, лошадь переходила небольшие ручьи, нередко настороженно останавливалась, будто боясь провалиться, но Геннадий Федорович смело погонял ее вперед. В округе он знал все дороги и тропинки в молодости исходил, оказывается, со своим приятелем и другом детства Яковом Прялухиным. Мы проехали по бревенчатому мосточку через небольшой ручей, тут Геннадий Федорович повернул в лес, и поехали по едва заметной тропке. Лес был молодой, выросший на давних вырубках, как говорят, смешанный. И лиственница росла и береза. Ели попадались с тремя, а то и пятью макушками. Такие, как сказал Федоровский, в хорошем бору не растут. Но именно здесь мы и встали, набросали перед лошадью сена и, проваливаясь едва ли не по пояс в мягкий, рыхлый снег, отправились за можжевельником.
Геннадий Федорович срубал топором ветви, скручивал их в кольцо, пробовал упругость, порой отбрасывал, но иногда кольца брал с собой. Мы спустились в долину ручья, небо уже помрачнело, а тут от густо росших елей стало совсем темно, как в сумерках.
«А вот и корга для киля, — внезапно сказал он, — везет же вам, ребята». Он принялся обхаживать ствол ели, раскопал снег у корня. Ствол росшей на склоне ручья ели у земли изгибался и хорошо прослеживался под снегом. Карбасы долгощельских мастеров всегда отличались от считавшихся очень хорошими койдинских и мезенских. У койдикских карбасов корма делалась плоской, долгощельцы же корму делали, как у старых кочей — заостренной, и киль у этих карбасов был потяжелее. Сами долгощельцы считали, что на их карбасе лучше было ходить в море — они были остойчивее. На койдинскнх же карбасах хорошо ходить вблизи отмелых берегов. Поэтому для долгощельского карбаса большое значение имело подыскать хорошую коргу — изогнутый ствол дерева. Удачным считался карбас, где две корги — нос и корма — сшивались в ласточкин хвост, не наращиваясь дополнительными вставками. Федоровский рассказал, что, как только ляжет снег, мастера обычно отправлялись в лес вывозить заранее найденные корги. Прялухин, припомнил он, в прежние годы вытаскивал корги даже на своих плечах, так он был тогда здоров.
