...Дневное солнце уже прокалило камень гор, из ущелья поползли молочные клубы, рассеивая солнечный свет. Третья и самая главная остановка на долгом пути — у красивой скалы, одной стороной нависшей над пропастью, другой — круто спускающейся к тропе. Сюда пришли встречать молодых уже все остальные жители аула. Здесь был апогей праздника, его кульминация. Вновь плыл хоровод, заливалась гармонь, вытягивала душу зурна, вновь парни вызывали прутиком девушек и рассыпалась дробью лезгинка. Здесь, достигнув высшего аккорда, праздник вместе с солнцем, которое затягивалось серым туманом, начал гаснуть.
И был еще последний отрезок пути — вереница белых фигур на потускневшей зелени травы. Парни, уже не стесняясь, шли рядом со своими возлюбленными.
Теперь смысл праздника стал мне понятен до конца. Совершенно обособленный на протяжении тысячелетий мир укрывшегося от воинственных и грозных соседей аула требовал сохранения секретов оружейного и златокузнечного дела, и в его замкнутом пространстве возник особый уклад, по-своему стали развиваться язык, обряды, привычки, одежда. В этот мир нельзя было допускать чужих, отдавать невест в другой аул, и в качестве торжественного ритуала знакомства и сватовства продолжателей кубачинских родов сложился этот уникальный, существующий в одном-единственном ауле праздник воды! И тропа к священному роднику, по которой идут сегодня молодые,— это впитанная с детства древняя традиция. Пока она живет в горячей крови горцев, жива будет и слава Кубачей.
Удивительна история этого древнего аула, удивителен и он сам с бесконечным лабиринтом темных даже в яркий день проходов, вырубленных в камне узких лестниц, тупиков со снующими по ним детьми, цокающими копытами по отшлифованному камню осликами... С домами, в стены которых вмазаны резные камни с барельефами чудищ из разрушенных старых построек, с могучей круглой каменной боевой башней на вершине пирамиды домов, с открытыми взору крышами, на которых проходит половина жизни кубачинцев, с молодыми женщинами и старушками, которых не встретишь здесь без рукоделия.
...Тьма в считанные минуты окутала горы, и я думал — праздник кончился, но оказалось, что ошибся. Вновь звенела гармонь, теперь уже в стенах клуба, и до поздней ночи безудержные всплески лезгинки заставляли испуганно вспыхивать звезды в черно-фиолетовом небе над аулом.
М ножество воспоминаний — горьких, трогательных, радостных — оживало в мозгу Плинио при взгляде на старый отцовский нож — единственную осязаемую нить, связывавшую его с далеким домом. Молодой, статный и симпатичный парень двадцати трех лет работал сейчас подручным повара в кафе «Милаш» в Мельбурне. Родом он был с захолустного юга Италии, из маленькой калабрийской деревушки. Большинство ее мужского населения рассыпалось по белу свету, отправилось искать счастья в Америку или Австралию, а посему матери одни поднимали ребятишек, отцы которых сгинули без следа в какой-нибудь стране.
А вот отец Плинио никогда не по кидал жену и многочисленное потомство больше чем на неделю. В этой деревне родился, здесь же и умер четырнадцать лет назад. Всю жизнь гнул он спину поденщиком на полях или строил дороги, а на досуге выстругивал доставшимся от прадеда ножом всякую деревянную всячину. Нож этот был самой ценной вещью в доме, своеобразным символом гордой бедности.
Теперь, в Мельбурне, Плинио неизменно носил нож отца в кармане отцовских же черных вельветовых штанов. Одинокий в этой стране, парень чаще прежнего задумывался о своем умершем отце. Казалось, незнакомое окружение еще больше обостряло ощущение сиротства. Он помнил, как умирал старый Бонелли, как тот кричал, стонал и умолял вызвать врача, помнил так отчетливо, будто это было лишь вчера. Врача так и не вызвали: в округе его просто не нашлось. Плинио помнил, как мать и тетка прикрыли глаза покойного и зашлись в слезах, зарыдали громко, в голос. Время от времени они прерывали плач, чтобы высунуться из окна и громогласно объявить о гибели всего света, после чего причитания возобновлялись. Вскоре к родственницам присоединились соседки, и их скорбные вопли не смолкали целых два дня, до самых похорон.
Помнил Плинио и то, как мать пошла в подручные к каменщику, как носила на себе мешки с песком и потолочные балки. Жили впроголодь, несмотря на ее тяжкий труд. Ели хлеб грубого помола, рассчитывали так, чтобы пятифунтовой круглой буханки хватало на неделю. В редкие праздники вроде дня девы Марии хлеб слегка натирали чесноком, макали в масло и ели с обжигающе злым испанским перцем, а кое-когда и с мясным отваром. Праздники эти были для Плинио редкими светлыми мазками на унылом сером фоне прошлого. Детство у парня выдалось коротким: уже через год после смерти отца десятилетний Плинио вовсю трудился поденщиком на окрестных фермах.
