Именно тогда мать сняла с вбитого в стену крючка старый отцовский нож и отдала его сыну в знак признания того, что Плинио уже мужчина, способный заботиться о своей семье. Нож был маленький, с костяной рукоятью, позеленевшей от бесчисленных прикосновений потных ладоней, и тусклым, стершимся, но острым лезвием в полдюйма шириной. Этим ножом отец вырезал из поленьев стулья, тарелки и вилки, а однажды даже смастерил в углу комнаты миниатюрную копию палермского собора. Впрочем, работу эту он так и не закончил, не успел.
Искусство резчика не перешло Плинио по наследству вместе с ножом. Парень предпочитал резать колбасу и сыр, которые иногда покупал после того, как начал зарабатывать сам. Кое-когда резал и хлеб, прижимая буханку к груди и стараясь не зацепить лезвием подбородок. Впрочем, хлеб он все-таки чаще ломал, как и подобает добрым христианам всех возрастов.
Плинио был довольно скромным юношей, но не смел отказать себе в маленьких удовольствиях деревенской жизни. Танцевал он чуть ли не лучше всех в округе, хотя походка у него была тяжелой и неуклюжей, поскольку шесть дней в неделю он щеголял босиком, обуваясь лишь по воскресеньям. Женщины любили смотреть на его черные кудряшки и такие же черные, чуть грустные глаза, придававшие облику Плинио еще большую привлекательность.
И все-таки мелкие невинные развлечения, которые Плинио иногда позволял себе, тонули в каждодневном тяжелом труде. Парень не переставая мечтал о том дне, когда заработает много денег и наестся до отвала, так, что пройдет наконец противный зуд под ложечкой. Иногда Плинио с отчаяния заглядывал в трактир, пил вино, резался в карты, спорил с приятелями, а подчас и влезал в какую-нибудь потасовку. И несмотря на жестокость этих драк, ему ни разу не пришло в голову выхватить и пустить в ход отцовский нож. В сознании Плинио нож не был связан с насилием, парень и не думал, что им можно пользоваться для своей защиты. Вот если бы речь шла о чести семьи, в особенности о чести матери и сестер, тогда другое дело.
Когда в один прекрасный день Плинио вернулся с поля домой, мать подала ему письмо, которое прислал из Австралии ее дальний родственник, официант мельбурнского кафе «Милано». Он писал, что сможет не только организовать для Плинио бесплатный переезд, но и пристроить его на кухню в то же заведение, где работал сам.
Прочтя письмо, Плинио некоторое время раздумывал о предложении, сулившем ему массу вкусной, почти дармовой еды и интересное морское путешествие, но страх перед разлукой с родными все же оказался сильнее искушения.
— Нет, — сказал наконец парень. — Никуда я не поеду. Останусь лучше тут, с вами.
— Ты здорово поможешь всем нам, если будешь жить в Австралии,— возразила мать. — Станешь присылать домой деньги, а я буду откладывать понемножку и к твоему возвращению найду тебе хорошую девушку из наших, деревенских.
Отказать матери в логике Плинио не мог. Да и стоило ли с ней спорить? Стоит ли вообще спорить с судьбой, которой угодно забросить его на чужбину? В конце концов, больше половины односельчан живут вдали от дома, и ничего.
И вот настал день, когда мать, братья, сестры, родные и друзья проводили Плинио на станцию, откуда он должен был отправиться в Неапольский порт. Мать с сыном шли немного впереди остальных. Мать ступала гордо и с достоинством, чуть покачивая бедрами. Одета она была в черную хлопчатую блузу, юбку колоколом и высокие боты, а вокруг головы повязала ниспадавшую на плечи шаль. Наряд ее завершало старинное пальто, перешедшее к ней по наследству от умерших родственников.
...Здесь, в Мельбурне, Плинио жил в двухэтажном доме с окнами на одну сторону. Кроме него, в комнате ютились еще четверо итальянцев, и поэтому Плинио без труда нашел с ними общий язык. Разговоры в комнате вертелись в основном вокруг работы и будущего, которое всем жильцам виделось исключительно в розовом цвете. И все же Плинио чувствовал, что каждый из его товарищей так же одинок, как и он сам.
Итальянских женщин здесь почти не было, а австралийки казались гордыми и неприступными. Не легче оказалось и завести дружбу с местными мужчинами, которые, не стесняясь, выказывали иммигрантам свое презрение. По сути дела, итальянцы оказались предоставленными самим себе. Даже в церкви, куда ходил Плинио, служили итальянские священники, да и прихожане были почти сплошь итальянцы.
