В субботу он ушел с работы позже обычного. Кинотеатры уже закрылись, улицы почти опустели, лишь тут и там шушукались в темных углах парочки.
Плинио медленно брел к дому, устало поглядывая по сторонам. Вдруг вдалеке послышался знакомый громкий смех, и парень испуганно вздрогнул. Мейвис, Томми и компания вынырнули из подворотни и пошли ему навстречу, обсуждая только что закончившиеся танцы.
— Эй, смотрите, опять макаронник! — крикнул Томми, завидев Плинио.
Мейвис предостерегающе взяла его за локоть.
— Не надо затевать драку, Томми, — попросила она.
Эта фраза решила все.
— Боишься, что твоему любимому итальяшке будет больно, да? — с издевкой спросил ее Томми.
— Ничего, так ему и надо! — воскликнул еще один парень.
— Не давай ему смыться, Томми, — сказал третий.
Вся компания выстроилась на тротуаре, отрезав Плинио путь к отступлению. Томми выступил вперед.
— Опять ты тут рыскаешь, гад? — злобно процедил он.
Плинио резко выбросил вперед руки, словно надеялся таким образом удержать противника от нападения. Взгляд его метался по лицам застывших в предвкушении удовольствия парней и девушек.
— Задай-ка ему перцу, Томми, — сказал кто-то из толпы.
— Всыпь покрепче, — загалдели остальные.
— Сейчас, потерпите немного,— процедил Томми, скривив рот.
Когда он размахнулся и ударил Плинио в ухо, девчонки с, испуганным визгом прижались к кирпичной стене. Итальянец побледнел и резко подался назад. Жгучая боль вдруг как-то разом прояснила его мысли, расставила все по своим местам. Нет, хватит с него унижений. Дома, в деревне, только отец мог безнаказанно поднять на него руку, больше никто!
Томми придвинулся еще ближе и уже примеривался, готовясь повторить удар, когда Плинио вдруг захлестнула волна дикой, почти животной ярости. Он громко закричал что-то по-итальянски и молниеносно выхватил из кармана острый отцовский нож. Томми попытался защититься, парировать удар, но слишком поздно осознал, что ему угрожает. Лезвие скользнуло по его левой руке и вонзилось в тело. Томми в ужасе привалился к стене, из раны потекла кровь.
— Зарезали! — завопил какой-то парень.
— «Скорую»... — пискляво крикнул Томми. — «Скорую» зовите...
Он обмяк и опустился на тротуар, тупо глядя на расползавшуюся под ним темную лужицу. Его перепуганные приятели сбились в кучку и уставились на Плинио, который неподвижно стоял посреди улицы, сжимая в ладони рукоятку маленького ножа. Потом, немного придя в себя, дружки Томми один за другим скрылись в подворотнях ночного города. Осталась только Мейвис. Она опустилась на колени возле Томми и что-то говорила ему, трясла, пыталась внушить, что все еще обойдется. Плинио отвернулся. Он чувствовал смущение, тяжесть в груди. Сделав несколько неуверенных шагов, он замер и затоптался на месте, не зная, бежать ему прочь или остаться, положившись на судьбу. Взгляд его снова упал на тусклую сталь лезвия.
Внезапно послышался топот ног, крики, блеснул красный фонарь «Скорой помощи», из-за угла вырулила патрульная полицейская машина. Мгновение спустя Плинио окружила разъяренная толпа, натиск которой едва сдерживали несколько дюжих парней в первых рядах.
— Это макаронник! — крикнул кто-то.— Он с ножом!
— Берегись! — послышался вопль.— Он его снова пустит в ход!
Все их потаенные представления о зле вдруг разом вырвались наружу и, слившись воедино, материализовались в этом конкретном, осязаемом образе:
— Нож! У него нож!..
В асилий Александрович, пряча улыбку под щетинкой седых усов, извлекал из старого дубового шкафа свои работы — фигурки лесоруба, пахаря, рыбака, пряхи, конармейца... Все они были сделаны из тонких берестяных ленточек, которые мастер называл лычками.
На письменном столе, на аккуратно расстеленной газете, лежали пучки берестяных полосок разных оттенков — от бледно-сиреневого до ярко-желтого, тут же были нехитрые инструменты: ножницы, зажимы, пинцет, деревянная колотушка и флакончик растительного масла. Мастер оставил меня наедине со своими героями, а сам взял в руку мягкую тряпочку и стал протирать ленточки-полоски.
Каждая берестяная фигура была со своим, присущим только ей, движением, поворотом головы, жестом. Этому ощущению помогал точный подбор мастером природного цвета бересты. Вот юный Лемминкяйнен, герой эпоса «Калевала», приветственно распахнул руки, приподнял подбородок. Кажется, еще миг — и он изречет:
Ну, здорово, вот и я здесь!
Здравствуй тот, кто сам так скажет!
Василий Александрович обратил мое внимание на фигурку босого паренька с лаптями за спиной.
— Это я иду в соседнее село на праздник, а обувку берегу, чтобы не износилась. Знал я ей с детства цену.
