На протяжении веков ремесло жителей давало название аулу: Кубачи — то есть кольчужники — так назвали его в XVI веке турки, еще раньше этот край звали Страной зирейхгеранов, то есть тоже кольчужников и латников. Сменяли друг друга завоеватели, сменялись религии — язычество, христианство, ислам. Не менялось лишь ремесло жителей, не менялся в течение веков, пережив все религии, и праздник воды — праздник сорока дней весны...
...Я шел на праздник узкой горной тропой. Впереди показались развалины аула Амузги. Люди уже покинули этот аул, спустившись в долины. Но что это, никак над старой саклей курится дымок? Карабкаюсь по кривым улочкам разрушенной цитадели и замечаю явные признаки жизни: ослик, горшки, кастрюли. А вот и кузница... с пылающим горном.
Седобородый горец в овечьей папахе кует изящный, с узким жалом клинок. Последний из прославленных амузгинских оружейников, Курбан Рабатов (Подробнее об ауле Амузги и мастере Курбане Рабатове см. очерк «Амузгинский клинок» в «Вокруг света» № 6 за 1979 год.), оказывается, делает свои последние кинжалы — для праздничного наряда артистов. «Нет, это не те клинки сварочного булата, что ковались из трех полос разной стали: мягкой и вязкой «дугалала» для сплошной части, крепкой «антушки» для лезвия и крепчайшей «альхана» для подложки, — сетует старик. — Ну да для сувенирных кинжалов та и не нужна».
В глазах последнего хранителя секретов стали, шашка из которой легко рубила гвозди, не оставляя следов на лезвии, и при этом сгибалась колесом, стали, принесший когда-то амузгинцам широкую известность, почудились печаль и некоторая неловкость из-за того, что из его, Курбана Рабатова, морщинистых, потемневших от горячего металла рук выходит ненастоящее оружие, недостойное его мастерства. А может быть, ему обидно за мужчин, приходящих нынче на праздник воды не в обтягивающих стан черкесках, с кинжалами его работы, а в обычных городских костюмах?
Старый мастер был, наверное, слишком строг к кубачинским молодцам, если думал так. Не только женщины свято хранят традицию праздника, мужчины тоже. В какую бы даль ни забросила кубачинца судьба, какие бы спешные и неотложные дела ни держали его, раз в году, в начале мая, он приезжает в родной аул на праздник. Приезжает зачастую издалека.
«В ауле около двух тысяч человек, — сказал мне вчера Расул Алиханов, — и еще столько же выходцев из Кубачей живет за его пределами, вплоть до Москвы и Дальнего Востока, ведь почти в каждой семье тут есть студенты». Неудивительно, что мужчины-кубачшщы приезжают на праздник, одетые по-городскому.
Но это я увидел позже, в разгар праздника, а здесь, среди руин, до него было еще далеко. От аула Амузги тропа круто спускалась в пропасть. Далеко внизу, на противоположном берегу реки, белел аул Шири, а от него к реке, рельефно выделяясь на склоне, шли узкие возделанные террасы. Когда, ныряя между скал, тропа наконец привела меня к источнику, там уже вовсю пела гармонь и кружили два хоровода: один побольше — из белых шалей, другой — пестрый, как букет полевых цветов. Это девушки аула Шири пришли сюда повеселиться с кубачинками. Родник был укрыт грубой кладкой из замшелого камня, перекрытой плоской крышей, с которой палили из ружей несколько парней. Внутри сумрачного грота из скалы сочились две тоненькие струйки ледяной воды. Девушки подставляли свои мучалы и терпеливо ждали, пока те наполнятся.
Все пришедшие в узкий распадок кубачинки, ожидая своей очереди к роднику, начищали песком кувшины до ослепительного блеска в вытекающем из грота ручейке. Набравшие воду бережно ставили сосуды в тень нависающего каменного козырька и шли в круг. Прямая осанка, непроницаемое, строгое лицо (таков ритуал), а рядом на нагретых солнцем валунах ерзают с букетиками примул, собранными на альпийских лугах, смешливые девчонки, впитывая дух многовекового церемониала, его ритмику, движения, жесты. Пройдет несколько лет, и они тоже наденут белые шали...
Около полудня девушки, начинавшие праздник, молча, без уговора, поднялись, перекинули через плечо мучалы, кутки и пошли обратно, правда, уже не по козьей тропе, а в обход, через другое ущелье, по более длинному, но и пологому пути: ведь каждая несла теперь четырнадцать литров воды.
Наиболее отчаянные из парней полезли в гору напрямую по осыпи. Седловины мы достигли одновременно. Ребята, вытирая с красных пыльных лиц пот и отряхивая брюки, старались выглядеть браво, словно одолеть этот подъем им ничего не стоило.
