— Вот маладэц, дарагой, вай, маладэц, сто лет тибэ нэ хворать, дарагой. Падъём, джигит, прибыли, поднимайся уже, вставай, праклятьем заклеймённый. Падъём, тибэ гаварят.
— А? Что? — из телеги поднялась вторая голова.
— Приехали, гаварю, вот ани, горбатые наши.
Со стороны казармы донеслись удивлённые крики:
— Гоги! Наш Гоги вернулся, ай джигит! И Лапоть! Целы-таки, бродяги!
Пропавший вчера Гоги выбрался из телеги, почесал заросшую грудь через дырку в гимнастёрке и с довольной ухмылкой стащил с повозки большой мешок. Мешок брыкался и хрюкал. Подбежали товарищи.
— Гоги! Лапоть! Живы!
— Так точна.
— Ну! А это что?
— А это, дэти маи, барашык. Слушай, шашлик вам будэт, а!
— Так то же парась?! Хрюкает же…
— Э-э? Зачем говарыш парась? То барашык, — Гоги развязал узелок, и в отверстие высунулась розовая морда, задёргала пятачком и противно взвизгнула, — толька бритый.
Все дружно засмеялись и потащили уцелевшего пилота в дом. За ними, чавкая сапогами по лужам, двинулся стрелок.
Штабной обоз прибыл в сумерках. Натужно рыча двигателями, полуторки отчаянно месили раскисшую землю. Дорога дыбилась, словно кошачьи спины. Издалека могло показаться, сквозь морской шторм прорываются катера, освещая путь полуслепыми от налипшей грязи фонарями.
На машинах привезли продовольствие, почту и обещанное пополнение.
Комэск Акундинов выстроил всех на взлётном поле и провёл перекличку. Три пилота, пять стрелков, один механик. «Старики» расселись вдоль стены; курили, разглядывали молодняк, подшучивали. Устюгов сидел внутри здания и молчал под чужие рассказы. Вошёл политрук.
— Утюг, здесь? Твой стрелок прибыл. Иди, знакомься. Давай-давай, выползай из норы.
Устюгов нехотя встал, надел пилотку и направился к Гусеву.
— Да брось ты, Виталь Иваныч, какая нора?
— Давай-давай, смелее.
Улица встретила темнотой и прохладой. От земли тянуло увядающей травой и грязью. Устюгов остановился, вставил в рот папиросу и бросил быстрый взгляд на бесцветную в темноте рубашку, контрастную полосу ремня, сапоги…
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.
— Обращайтесь, — вздохнул Устюгов, хлопая себя по карманам в поисках спичек.
— Рядовой Контантин Чумазов, прибыл в распоряжение…
— Что? — перебил его Устюгов. — Кто?!
Он сплюнул папиросу:
— А?! Это кто? Разыгрывать меня, блять, вздумали?! — приблизился на шаг, вперился в лицо рядовому и вздрогнул. Отступил, провёл рукой по волосам, пилотка упала за спину, он качнулся, отошёл к стене, упёрся плечом, нагнулся, поднял пилотку, развернулся и, шатаясь, пошёл прочь.
— …вашей части, — медленно закончил рядовой. — Товарищ старший лейтенант?
— Иди спать, завтра в бой, — раздалось в ответ.
4.
Утром Устюгов попытался найти своего нового стрелка, но не смог. Тот подбежал перед самым вылетом, когда Юрий уже сидел в кабине, проверяя закрылки.
Взлёт. Сбор. Тишина в эфире, презрительный взгляд на переговорное устройство.
К цели подошли со стороны рассвета. Акундинов вывел чудным маршрутом: краем, оставив вражеский аэродром позади, а после, махнув крылом, заложил на девяносто.
Не уберегло.
На подходе штурмовиков встретил шквал зенитного огня. Близкий взрыв снаряда достал капитана — самолёт удивлённо вздрогнул, вспыхнул и, оглушённый, клюнул носом. Устюгов видел, как штурмовик Акундинова, рисуя в небе чёрный след, уходит в последнее пике. Слишком крутое, слишком обречённое. Лётчики, жавшиеся к ведущему, точно птенцы к курице, лишились вожака. Рация надрывалась металлическими проклятиями.
Атака ещё не началась, а они уже потеряли командира, экипаж Акундинова — Хорта.
Устюгов пошёл со снижением, надеясь, что остальные перестроятся «по нему». Дым. Гарь. Зенитки пятнали небо: чёрные, рассерженные плевки, которые пилот оставил над фонарём.
На взлётной полосе устроились снаряженные самолеты: немцы бегали, спешили на перехват.
Ниже, ниже, ниже, к напившейся туманом земле, и к солнцу вдоль росчерка крыш, и к людям, бегущим поперёк. Устюгов отбомбился точно по цели — за Акундинова, за Чуму, за всех — и, вытащив самолёт на ста метрах из пике, сделал «змейку» — собрал за собой штурмовики, уцелевшие в привычном аду.
Мысленно приготовились к следующему заходу. Теперь — ракеты.
На полуслове заткнулась зенитная артиллерия. Это могло означать лишь одно…
— Братцы, «Мессеры»! — запоздало предупредил наводчик.
«Мессершмитты» взмыли свечой посередине круга советских штурмовиков. Несущаяся к солнцу свастика. Устюгов выругался и принялся считать машины врага, сбился. Слишком много крестов — больше двух десятков.
Перед ним вынырнул «мессер», намереваясь атаковать кого-то из ребят. Лётчик влепил ему из пушек. Истребитель разорвало у хвоста, словно перешибло обухом огромного топора.
— Щас нас бить будут, — крикнул стрелок.
— Откуда?
— Один слева!
Параллельно оси Ил-2 скользнула трассирующая очередь.
Устюгов укрылся вправо, скольжением, с небольшим креном, бросая машину из стороны в сторону. Застучал пулемёт стрелка. «Мессер» протёк дымом, ударился о невидимую стену и пошёл к земле, будто потеряв горизонталь неба.