«Ильюшин» пробежал двадцать метров, тридцать, сорок… летчик плавно задействовал тормоза. Из хрустальной птицы машина превратилась в тяжёлого уставшего зверя, желающего единственно остановиться, упасть, отдохнуть. Возможно, умереть.
Стрелки скоростей замерли.
Устюгов убрал щитки, открыл до упора фонарь и, прежде чем зарулить на стоянку и остановить мотор, поднялся над кабиной и оглянулся на посадочную полосу.
Костя лежал на спине, в полсотне метров от самолёта, он словно смотрел в перевёрнутый черпак неба, дно которого натёрли до серебристого мерцания. Лямка парашюта оторвалась при посадке. Над неподвижным стрелком низко прошёл истребитель. Серьёзность «Яка» была красноречивее изломанной позы стрелка — Устюгов многое бы отдал, чтобы увидеть ликующее покачивание крыльями. Но нет.
Чуда не свершилось.
Костик погиб.
Снова.
5.
Вечером, помянув экипажи Акундинова — Хорха, Смирнова — Штангеева, а также стрелка Константина Чумазова, стали читать письма. Кто по третьему разу, кто по четвёртому. Мусолили, вчитывались, перечитывали, писали ответы, сгорбившись над планшетом и слюнявя синим языком карандаш. Другие смолили папиросы, хмуро уставившись перед собой и покусывая губы.
Устюгов сидел на табурете перед крыльцом и чистил свой ТТ. На улицу вывалился старший лейтенант Андрей Волков. Увидев Устюгова, поджёг папироску:
— Что сделаешь, когда война, пффф… закончится?
Устюгов почти не размышлял над вопросом:
— Напишу матери. Первое письмо.
Волков задумчиво кивнул, и продолжил мелко кивать, словно угасая вместе с мыслью.
— Длинное будет письмо.
— Нет, — сказал Устюгов. — Короткое. «Мама, я остался жив».
Он щёлкнул предохранителем и отставил ТТ на колене, резко, будто обжёгся.
— Почему не пишешь? — спросил Волк, помолчав. — Мать ведь, волнуется, небось.
Волков писал домой раз в месяц, отправлял вместе с жалованием. Устюгов слал только деньги.
— Не о чем, — сказал он. — Кроме смерти — не о чем.
— Вот чудак! О жизни пиши! Как «Землянку», пффф, поём душевно. О самогоне жгучем, о медсёстрах да мотористках, о неверующем в приметы Евлампове, который бреется перед вылетом — и хоть бы хны. О барашке, которого Гоги на соляру выменял, и которого девки себе забрали, на откорм будто бы… Юр, да хоть о небе напиши.
— Зачем? Если над всем этим смерть. Если не вернусь, то — зачем?
Волк покачал головой, плюнул на бычок и щелчком отправил в темноту.
— За самогоном надо идти, — сказал, завершая, — без командира теперь.
— Как моего стрелка звали, помнишь? — тихо, словно в тревожную пустоту, спросил Устюгов. На Волкова он не смотрел.
— Эм… как-то… на «чэ»…
— Константин Чумазов.
— Точно, Чумазов, и что?
— А до него как стрелка звали?
— Слышь, пехота…
— Так же. Константин Чумазов.
— Да ладно, Утюг! Шутишь?!
— Не шучу… Сегодня в штабе проверил.
— Не, бывает же такое, ты смотри! Братья что ли?
— Нет, не братья. Друг мой, со школы…
Волков поднял брови.
— Учились с ним вместе… и знаешь что?
— Ну?
Устюгов сжал виски длинными пальцами правой руки, зажмурился на секунду.
— Я уж не стал Гусю говорить, но тогда… в училище, когда Чума носом клюнул… — Устюгов взял ТТ, встал, вложил пистолет в кобуру, расправил под ремнём рубаху и пристально посмотрел в глаза Волкову. — Не спасли его тогда, умер Чума.
Устюгов сжал губы, развернулся и пошёл в дом.
— Хрена… и чего? Утюг, не понял я ничего… А-а! — Волк махнул рукой, потёр затылок, надвинул пилотку и звонко свистнул: — Эй, пехота, а ну-ка сгоняй на склад за первачом для младшего офицерского состава. Да про своих там не забудь.
Несколько часов спустя Устюгов вышел из казармы, сделал несколько неуверенных шагов и, покачиваясь, стал ковыряться с ширинкой.
— Твою же, грёбаную мать… что ж за херня… это же надо было так…
Закончив, он поднял голову вверх и увидел звёзды, Луну, а под ними горбатые силуэты самолётов, выстроенных перпендикулярно полосе подходов в ровную, как на параде, шеренгу. Потёр лоб, икнул и двинулся к ним. Пошатываясь, добрёл до своего «Ильюшина».
Самолёт залатали, отмыли от крови… даже звёздочку механик успел подрисовать. Свежая, она ярче других отзывалась на тусклый ночной свет. «За того тощего, что пёр в лобовую», — подумал Устюгов. Подошёл ближе, провёл рукой по шершавому крылу, припал всем телом к фюзеляжу, упёрся лбом.
— Друг ты мой, дружище… Как же так? Мы с тобой, вот, стоим, и хоть бы что нам… а Костян, а он… в земле лежит…
Горло сдавило, он едва не заскулил.
— Эх, Илюша… Как же так?
Оттолкнул от себя покатый бок самолёта и, едва удержавшись на ногах, двинулся в поле.
— Стой, кто идёт? — испуганно выдохнул солдат.
— Свои… — пробормотал пьяный Устюгов.
— Стой, стрелять буду!
— Свои же, говорю, старший… старший лейтенант Устюгов, твою мать.
— Какой ещё Устюгов? А ну стоять!
— А ты мне, рядовой, не приказывай! — заревел лётчик и галсами пошёл в атаку на часового. — Стрелять бу-удешь? Ну дава-ай, немцы стреляли и ты попробуй, ну! Стреля-а-ай! Стреляй, что уставился! А-а-а, слабо? Тогда учись, смотри, как стрелять надо…