Хороший он был мужик, правильный. Заменял пилотам отца-батюшку и родину-матушку одновременно, в зависимости от ситуации. Мог выслушать, посоветовать, помочь. Теперь он изумлённо вертел головой, провожая зелёные сутулые спины.
— Вы чего, ребят? Рано же ещё…
Остался лишь Устюгов: сидел в углу, погружённый в дно пустого стакана, и молчал. Замполит нахмурился, встал, поправил рубаху и, выпятив живот, шагнул к лётчику.
— Ну, давай! Что ж со всеми не ушёл? Вали уж! Ишь ты, нежные они стали, война идёт, немец целые деревни жгёт, детишек расстреливает, люди сотнями…
— Гусь, — Устюгов поднял глаза, — не начинай.
Гусев не любил, когда пилоты зовут его «Гусём», да что пилоты, ещё в школе не любил — щедро зажигал за такое на лицах одноклассников фонари. Замполит сжал губы, прищурился и вдохнул через нос.
— Извини, — дёрнул головой Устюгов. — Тяжело мне… ведь мы с училища, понимаешь, не виделись. Друзья были с детства, школа, училище… вдвоём записались, летать хотели. Понимаешь, летать хотели! И ведь только вчера его к нам, а утром вылет, задание… даже поговорить не успели… как следует поговорить…
Устюгов поставил стакан на скамейку и опустил руки, точно два ремня.
— Понимаю, — кивнул замполит. — Как же он так?
— Что?
— Стрелком?
— Да такое дело… в несчастный случай попал, первый раз без инструктора, на утёнке». Поднялся хорошо, выполнил фигуры положенные, а на посадке не задалось, носом клюнул, может, яма, может, сам он… виноват был, но клюнул, да плохо так… ну, мы подбежали, инструктор ревёт, как шатун. Самолёт хоть и старый, но с него ж потом спрос… вытащили дружка моего, голова в крови, подлатали да отправили в госпиталь. А нас утром на фронт. Тогда его последний раз и видел.
Устюгов потёр лоб.
— Ещё помню, несём его, с носилок кровь капает, мы же как могли перевязали, бинт аж чёрный, а он увидел меня и затянул: «и в жаркое дело, спокойно и смело, иди, не боясь ничего».
— Из фильма?
— Да. Мы когда пацанами были, после выпускного пошли в киношку. Первый раз за деньги, как взрослые, на «Остров сокровищ», а там песня такая была. Мы это кино смотрели раз сто, заберёмся с пацанами на забор и смотрим. Михалыч нас шукал поначалу, а потом… чего шукать, уж видели сто раз, да и чего с нас взять? А там девушки в белых платьях, офицеры, лётчики… знаешь, как нам тогда такими же стать хотелось? Эти крылья на плече, в темноте как звёзды… — Устюгов вздохнул, — сверкали. Дотянуться бы! И мы эту песню наизусть. А потом до крика: «в жаркое дело, спокойно и смело…», как гимн. Наш с Костяном гимн. И вместе в училище записались. Его родители тогда шумели, не хотели отпускать, у него семья… инженеры все… И вот он лежит, и поёт, а с бинтов кровь капает, понимаешь? Я тогда понял: с Чумой всё будет хорошо, ещё полетаем.
Устюгов замолчал, заходили на щеках желваки, он посмотрел на присевшего рядом замполита, заглянул в глаза:
— А его в стрелки! В стрелки, понимаешь?!
— Наверное, после ранения…
— Наверное… — Устюгов проверил один пустой карман, другой. — Вот и полетали… «иди, не боясь ничего»… есть?
Замполит достал и протянул папироску.
— Спасибо. А-а…
— Сейчас, — Гусев выудил из кармана американскую «Зиппо», ловким движением большого пальца откинул крышечку и чиркнул. Один раз, второй — одни искры. — Сука, не нравится ей наша советская соляра, отрыжка буржуазная.
— Да и выкинь ты её, наши спички надёжней.
— Не могу. Память. Брат подарил.
— Как он?
— Погиб.
— Погиб. — Устюгов подошёл к чадившей гильзе и прикурил от стройного язычка пламени. — Извини, Виталь Иваныч… извини.
— Да война эта чертова, будь она неладна.
— Война…
Устюгов сел рядом и оба замолчали.
3.
Боевой вылет штурмовика — рутина. Отработанная до автоматизма рутина. Действия лётчика на земле и в воздухе: подготовка, взлёт, сбор, выход на цель, атака «по ведущему», отход.
Память не слишком усердствует в бережном хранении таких архивов, смешивая их в обобщённую картину боевого дня. Запечатлеваются другие моменты. Когда рутинность ломается под ударом пуль, когда останавливает свой привычный бег, вторя отказавшему двигателю, когда всё решают секунды.
Сам бой — вспышка, длиной от пяти до пятнадцати минут. Остальное — лишь ожидание её яркого пламени и «восстановление зрения» после угасания.
Остальное — жизнь.
С тем, что осталось. Со смертью друзей и товарищей.
Дождь зарядил с утра. Настойчивый шёпот капель за окном пробирался сквозь мембрану сна, и губы пилотов трогали лёгкие улыбки. Спали через «не могу»: вскакивали по биологическим часам, прислушивались к дождю, снова заворачивались в серые одеяла. Раз нелётная, значит можно.
Весь день курили и ждали обоз. В обед дождь закончился, и вместе с жёлтыми лучами солнца в расположение части вползла телега под управлением седого старика, лицо которого пряталось за лохматой бородой. Цокнув на кобылу, старик осмотрелся и крикнул:
— Приехали, кажись.
Из телеги высунулась чья-то голова и растянулась в широченной улыбке.