Но Янка, чуть побледневшая, в трогательных спортивных, купленных вчера специально «в путешествие» штанишках и модной рубашечке, невозможно чужая этому деревенскому ресторану с грубой деревянной мебелью, почему-то боялась на самом деле. Всерьез боялась. Вцепилась обеими руками в свой телефон, как в последнюю связь с городом, и боялась. Боялась ресторана с тяжелой башкой лося на стене, боялась всей этой природы за чертой обочины, леса и неведомых зверей в нем. Может быть, и еще чего-то боялась? Чего?
– Ну что ты, родная? – Швед тоже это почувствовал и скорей обнял Янку. – Ну хочешь, вернемся? Можно ведь и в сторону Выборга поехать, там веселее?
– Да нет, мне интересно… Деревянное зодчество, пейзажи, все такое… – Она виновато улыбнулась. – Так, нашло что-то. Ладно, ребята, вперед – Север близко!
На крыше громадного терема твердо, как дорожные указатели, выпрямили хвосты желтые крокодилы. В большой стеклянной коробке стоял громадный, оплывший под своим весом, но все равно награжденный какими-то медальками валенок. На Свири столпились, косясь рядами иллюминаторов, на всю округу низко и глухо рокоча двигателями и закинув на берег тяжелые серые канаты, белые большие пароходы, числом семь. Трое из них были писателями: «Иван Бунин», «Михаил Лермонтов» и «Лев Толстой». Издали, от широких цветных навесов, валил дым мангалов и доносился густой китайский хор: пели «Подмосковные вечера». Пахло горячими блинами и пирогами. Сиял и сверкал хрустальными недрами «Музей водки». Бородатый мужик в разноцветной рубахе и картузе с цветочком погонял серую в яблоках лошадь, катившую нарядную бричку, из которой выпирали телеса какой-то раскормленной, весело повизгивающей на разные лады румяной семьи, все члены которой так дружно и явно смахивали на свинок, что Мурка смутилась и скорей отвернулась. Парнишка, зубастенький, похожий на зайца, в белой косоворотке и атласных красных штанах, с полным коробом пирогов через плечо, негромко, тенорком, зазывно покрикивал с обочины:
– Russian pies! Please try real Russian pies![6]
Китайский хор вдали перешел на «Калинку-малинку». Лапы перекормленных удобрениями темно-зеленых елок вдоль дорожки, казалось, вздрагивают в такт.
– Янка, ты куда нас завезла? – не выдержал Швед. – Мы же в глушь ехали? Это что еще за экспансия национальной, чтоб ее, самобытности? Янка?!
– Я… Я не ожидала… Ой! – Янка отскочила за Шведа от мчащейся навстречу румяной девахи, прижимавшей к обтянутым пестрым сарафаном дынькам груди плетеную корзину с некрашеными ложками и матрешками.
Деваха притормозила, ткнула корзину Шведу в грудь и запела:
– Роспись! Мастер-класс по народной росписи! Все желающие!! Master class in folk painting! Роспись! We invite everyone!
Швед попятился, обошел ее, прихватив Мурку и Янку за руки:
– Девки, спасайся кто может…
Мальчишка лет десяти с облупленным носом чуть не врезался в Мурку: не видел, куда идет, потому что стремительно и жадно облизывал красно-зеленого леденцового медведя размером с футбольный мяч. Его младший братец с замурзанными диатезными щеками отгрызал и выплевывал на дорожку липкие кусочки оранжевого хвоста такой же здоровущей полупрозрачной белки. За ними следовала одутловатая мамаша в берестяных бусах и кокошнике, с любованием несущая перед собой букет из трех ядовито-красных леденцовых роз и то и дело оглядывающаяся на угрюмого супруга в панамке «Круиз „Валаам – Кижи“». Тот косился на сверкающий в стороне «Музей водки» и, если б не Швед, выставивший локоть, оттоптал бы Мурке ноги.
– …With potato, with fish, with berries![7]– откуда-то из-под жирных елок к ним подкрался парнишка с пирогами и, обдав запахом печеного теста, показал длинные узкие зубки во всей заячьей красе: – С картошечкой, с рыбкой, с ягодками!
Встретил взгляд Шведа и быстро попятился обратно к елкам – и к пожилой европейской паре в одинаковых футболках с кремлем и фразой «Russia loves you»[8], настырно зачирикал:
– Russian pies! Russian pies![9]
Толпы пожилых немцев и англичан, прячущихся от не по-северному разъярившегося солнца под дешевенькие зонтики с матрешками, смешивались с шустрыми азиатами в ярких панамках. Сновали гиды с флажками. Кто-то тоненько визжал, взмывая в небо на скрипучих деревянных качелях. Кто-то дудел в глиняную свистелку. Низко, давяще рокотали дизеля теплоходов.
Швед прорычал успокаивающе:
– Понятно теперь, почему на машине подъехать было нельзя – народу-то как в метро… Ничего, девки, прорвемся. Идем.
Вдоль расписных новеньких домов в кружеве желтых и розовых наличников, вдоль грузных серых домищ, перевезенных откуда-то с севера, из палисадников и клумб перли маки, подсолнухи и левкои. Из распахнутых окон с белыми занавесками слышался говорок продавцов и спешное пиликанье банковских терминалов: загипнотизированные туристы покупали матрешек, батик, стеклянные бусы, войлочные радужные шапки, глиняную посуду, тряпочных кукол, леденцы, кружева, берестяные туески, пуховые платки, засушенные цветочки, баночки меда и варенья, советские плакаты и серебряную ювелирку.
