– И посмотреть, что там? – Янка посмотрела вверх, на потолок веранды. Наклонилась и выглянула наружу, в небо.
– Посмотреть? Да. И забрать себе, – созналась Мурка, тоже поглядев в небо.
– Жадина, – нежно сказал Швед. – Да ведь мы все ищем эту дыру, а через нее нашариваем новое. Новый взгляд, новые мысли… Мало кто способен сделать что-то такое, чего до этого никто не делал. А те, кто способен – почти всегда не успевают, – он допил чай и шумно вздохнул. – Жизнь-то вот как чай, на один глоток, если честно-то… Уж больно коротка.
– Ну да, вечности у нас нет. А ты способен увидеть такое новенькое, чего другие не видят?
– Ой, редко, – грустно сознался Швед. – Еще реже я успеваю это сфотографировать. Но ты… Ты, Кошка, как будто открываешь мне эту заветную дверь. Когда ты в кадре, что-то происходит. Иногда.
Вечер на опустевших берегах Свири был тих – и тем прекрасен. В небе расстилалось золото и жемчуга, а в реке все это отражалось сквозь серебряную патину. Волны плескались и каждый миг образовывали на поверхности новую непостижимо сложную мозаику золотых, серебряных, жемчужных и синих рефлексов. Синих – это Янка успела купить себе бусики и шикарный темно-синий сарафан с вышивкой, нарядилась, распустила копну волос и, мозаикой отражаясь в мелких волнах, бродила по камешкам вдоль кромки воды, а Швед благодушно ее фотографировал.
Мурку псевдонародные наряды не привлекли – она тосковала по серебристому платьицу для выпускного, которое так и осталось лежать в коробке. Но, может быть, в августе, после зачисления…
Когда Швед пригнал машину к домику, она вытащила из свой сумки футболку и Васькины старые шорты – чем проще, тем лучше. И, конечно, на сердце легче, когда вместо нее во всех зеркалах и окнах отражается Васька. Еще вытащила прихваченные «в путешествие» альбомчик, коробочку акварельки и пару кисточек, и теперь сидела с ними на мостках у бани, далеко выходящих в реку. Толстый полосатый кот, не отходивший ни на шаг, аккуратно поджав лапки в белых носочках, мурлыкал рядом. Иногда переставал, неодобрительно поглядывая вниз сквозь щелки мостков, если волна в темноте под мостками вдруг слишком громко всплескивала. Потом проверял взглядом Мурку и снова начинал мурлыкать.
Ваську, каким бы он мог сидеть рядом, она нарисовала в первую очередь: мокрого, вдоволь накупавшегося, с прилипшими к круглой башке волосами, с полотенцем на плечах, озябшего, с вязочкой баранок в руках – уж он-то не оставил бы их болтаться на остывшем самоваре, схомячил бы все. С вареньем. Да, рисовать Ваську – значит потакать собственной слабости, своей тоскливой вере в то, что он не умер насовсем, не исчез из этого прозрачного, ясного мира с темно-золотой под закатом Свирью и черным лесом на том берегу. Иногда она даже пугалась, когда яснее сознавала, что Васькино присутствие рядом, его сопение и запах – лишь порождение нейронного контура ее мозга, галлюцинация – лишь ее бесполезная, в никуда, любовь к брату и жадное желание верить, что Васькино существование непрерывно, что он есть. Пусть призрак – но есть. Дальше верить? Блин, так как же на самом деле устроен мир: есть в нем призраки или она все придумала? Так ведь и до психушки допридумываешься. До пыльных манекенов. Ведь обратного пути из выдумок может и не быть. Бабка так и осталась там? Наверно, это и значит – сойти с ума? Принять самообман за реальность?
Размышляя, она рисовала реку, Янку и Янкино мозаичное отражение: охотилась за рефлексами танцующих на мелких волнах золотых и синих арабесков, промывая кисточку прямо в свирской воде. Пришли Швед с Янкой, заглянули через плечо:
– Оу. Швед, на кой людям вообще фоты, смотри, как круто!
– Это потому, что Кошка именно тебя рисует, вот тебе и нравится, – ревниво сказал Швед. – А красиво, ага. Цвет, свет. Композиция… Ох, где-то я видел эти длинные бедрышки, которые синий сарафанчик… Ох, не прячет, нет.
– Рисунок тоже ловит жизненные начала, – сообщила Мурка. – Только это происходит не одномоментно, как при съемке. Поэтому тот, кого рисуют, не может ничего почувствовать.
– Да ну вас, – вздохнула Янка и погладила кота. – С рисунком все в разы сложнее, чем с фоткой. Ты ведь рисуешь не меня, а свою идею обо мне; правда, котик?
Кот охотно мурлыкнул, явно согласившись.
– Да, схватила Кошка тебя, схватила, – засмеялся Швед, целуя Янку за ушком. – И кисточкой обвела. – Внимательней поглядел на рисунок: – А вот волны, вода – да, это круто… Как ты смогла, малявка?.. Вообще, конечно, у человека среди корковых клеток гораздо больше таких, которые приспособлены природой для анализа криволинейной поверхности. Но у тебя их, наверно, в десять раз больше, чем у всех остальных.
– Шаман сказал, ты «трехглазая», – усмехнулась Янка. – Может, это как раз про корковые клетки?
