– Паломницы, – на миг оглянулась девчонка, устало и шустро расставляя бокалы с соком и тарелки с салатом. – Со «Святой Руси», теплоход вот сегодня заходил. Остались почему-то, дальше не поехали… Ну, тут в округе монастыри. Вот и к нам паломников этих, бывает, за…завлекают искушения. А эта, старшая их, в темном платочке… Ну, она тут регулярно появляется. Не пускать, говорят, нельзя. Пожертвования собирает, иконки раздает, беседы ведет… Строгая.
– И с тобой вела?
– Ой нет, я ее боюсь. Она все так смотрит, смотрит… Жуткая какая-то. Хорошо, что она только с богатыми разговаривает. Из-за нее, наверно, эти… тетеньки и остались. Горячее когда подавать?
К домику они шли не спеша. Вечер был теплый, синий от густой, как черника, июльской спелости. Комаров сносило ветерком со Свири. Густо и сладко пахли цветы с огромных клумб. Когда они уже подходили к домику, вдруг зажглись желтые шары фонарей, будто вдоль улиц провесили волшебные янтарные бусы. Мурка замерла. Потом открыла альбом и начала быстренько набрасывать перспективу. Янка вернулась к ней, посмотрела в альбом, потом на золотые бусики фонарей в сизом сумраке – вытащила телефон, включила фонарик и стала подсвечивать. Швед поднялся на веранду, включил там свет… И тут же выключил. Янка покосилась:
– Хочет, наверно, чтоб ты вечерние цвета запомнила… Ты это потом красками нарисуешь?
– Конечно… Смотри, какие тени лиловые, а от фонарей…
– Давайте-ка еще погуляем.
Утром погода настала пасмурная. Не выспавшуюся из-за паршивых снов с несчастным Васькой, лезущими из тумана даунятами с зубастыми ухмылками Мурку знобило и подташнивало. За ночь она просыпалась раз десять – все казалось, что за окном кто-то с черной рыбьей мордой стоит, сливаясь с неровной стеной елок, и смотрит сквозь тонкие занавески в комнату.
В ресторане им сварили почти приличный кофе. Швед стрескал две тарелки овсянки, пирожков с ягодами и наконец приободрился:
– Ну, надо на рецепшен, и все, поехали.
– Ты пока сходи. – Янка рылась в сумочке. – А мне надо в дамскую комнату. Не теряй время.
Швед кивнул и ушел. Мурка, когда шли сюда, заметила, что в тереме по соседству художники расставляют свои работы:
– Янк, я пока сбегаю, одним глазком хоть картинки посмотрю?
– Какие… А! Ромашки-балалайки, что ли? Зачем?.. Да иди, конечно, если хочешь.
В дверях Мурка чуть не столкнулась со вчерашней угрихой в платке. Та вела завтракать трех своих подопечных «тетенек»: опухших со сна, бледных, еще больше похожих на снулых рыб. От них и пахло тиной. Мурка посторонилась, как могла. Третья из теток, похожая на зубатку, вдруг взглянула на нее из-под платка, выпятила толстые губы, прищурилась и шепнула, поотстав и протягивая руку к ее джинсам:
– Хорошенький ты какой… Или хорошенькая?
Да что ж это такое? Мурка отскочила от бледной лапы с облезлым маникюром и сбежала на улицу. Оглянулась – не настигает ли эта жирная зубатка? Вот днище-то… Ох, блин. Откуда такие озабоченные бабы лезут? Откуда столько голода полового? Это ж какая пустотища должна быть внутри, чтоб пихать и пихать туда и похоть, и божечку, и графинчики с водочкой? Хотя, кажись, большинство складывает свой пазл именно из таких деталек. Ох, нет, не думать, что там еще у людей в детальках пазла.
Снаружи густо пахло летом и близким дождем. Она скорей помчалась смотреть картинки, хотя настроение, и без того нестойкое, уже исчезло. Хотелось выкупаться. Или хотя бы умыться. Две пожилые тетки, седые, дорого подстриженные, с худыми дряблыми, как у старых кобыл, задницами в трикотажных леггинсах, в расписных шелковых рубашках, шли перед ней – Мурка, обгоняя, нечаянно услышала кусок тягучей, сытой фразы:
– …очевидно, дорогуша, пора уходить из большого секса и заняться чем-то более утонченным…
Искупаться захотелось еще сильнее. Неужели к их возрасту от нее самой тоже останется только вот что-то такое же – жалкое, дряблое, тщеславное? И мысли, и тело?
Продававшиеся в тереме картинки ей не понравились. Акварельки с летними травами, с берестяными, полными то малины, то земляники туесками выглядели чуть получше прочего, но так технично тоскливы, что на душе стало еще горше. Да еще подошли те две моложавые старухи в батике и, сверкая камешками на тощих пальцах, принялись небрежно рыться в картинках:
– …А вот такой букетик я бы в комнату прислуги повесила, там так же серенько и занавески зеленоватые…
Мурка развернулась и пошла к Янке. В стороне за темными елками рябила под слабым ветром стальная Свирь. Почему природа прекрасна – а люди так ужасны? Может потому, что природа самодостаточна, она просто есть, а людям обязательно надо собой любоваться? Но это очень простой ответ. Настоящий, она подозревала, не так очевиден, потому что включает в себя слишком много переменных… И чем знать его, лучше рисовать безопасные милые картинки. С призраками. Или без. Далеко-далеко на излучине Свири показался почти неразличимый – как призрак – теплоход.
Ой! Янка вспугнутой златовлаской из старой зловещей сказки мчалась ей навстречу. Глаза громадные, сама – бледная. Подбежала, схватила за руку:
