Храбрится потерявший сына отец, ярится, жаждет силой помериться ратной с погаными – то понятно Всеволоду Михайловичу, понятно как отцу. Но не как князю, за людей своих перед Богом ответственному!
– Татары много чего могли сказать, да и мы разве сами данниками Батыя не назвались? А голубь – тварь Божья, мог и не долететь, мало ли в лесах наших птиц хищных?! Глупо, Юрий Ингваревич, принимать бой в одиночку! Ведь на одного нашего ратника приходится семеро татар! Погибнет рать без толку, даже если вдвое больше поганых истребим, даже втрое! И тогда уже вся земля Рязанская, да Пронская, да Муромская запылает, некому будет Батыя остановить!
Впервые за все время разговора в глазах Юрия Ингваревича проявился интерес:
– Откуда же тебе известно про семерых на одного?
Всеволод Михайлович ответил прямо, не таясь:
– Прибыли сегодня ко мне вои елецкой сторожи. Они боярину твоему, Евпатию Коловрату, в степи полоняника добыли да про число орды вражьей все выведали. О том и сам Коловрат написал в грамоте!
Однако же князь Рязанский последним словам всерьез удивился, нехорошо так удивился:
– Это ж надо, а?! Мы, значит, сколько разъездов татарских тайком перехватили, с посольством сына моего дружинников верных отправили, чтобы выведали они число поганых, да так его никто точно и не разузнал. А тут вдруг вои сторожи елецкой взяли языка, да он им все и выложил! И боярин Коловрат, вместо того чтобы мне тут же послание написать да воев с ним отправить, отправил его тебе?! С каких пор ты, Всеволод Михайлович, Елец в вотчину получил, воями его распоряжаешься, что они тебя за старшего чтят?!
Князь Пронский несколько смутился, после чего ответил:
– Не мне. Сыну моему, Михаилу, Евпатий грамотку послал.
Юрий Ингваревич тут и вовсе рассмеялся, правда, невесело как-то, а жестко, зло:
– Ха-ха-ха-ха! Вот, значит, даже как! Ну-ка, приведи ко мне воев сторожи, грамотку от Коловрата принеси, а я воеводу Елецкого покличу. Очень уж интересно мне потолковать с ними лицом к лицу!
…Пришел я в себя от ушата ледяной воды, вылитого на лицо. И еще не успел даже осознать, что происходит, как меня тут же отвязали от коновязи (и как я успел сюда попасть-то?!) да, закинув на спину коня, перед седлом всадника, повезли в неизвестном направлении.
Все мои попытки заговорить с наездником из числа дружинников пронских обернулись прахом, столкнувшись со стеной презрительного равнодушия! Однако чем дольше мы находились в пути, тем богаче были палатки и шатры воинские, встречающиеся нам на пути, а когда конь подо мной, наконец, остановился, я увидел роскошный, расшитый позолотой шатер, стоящий на возвышении отдельно от прочих. Покруче будет, чем у Всеволода Михайловича!
И тут сердце мое кольнула тревога: кажись, к самому князю Рязанскому мы явились! А вот то, что меня от пут на руках при этом не освободили, знак совсем нехороший…
Спихнув меня, словно куль с зерном, на землю – ударился я пребольно! – молчаливый дружинник грубо поднял меня на ноги и едва ли не волоком потащил к шатру. Но тут уж я, здорово раздраженный событиями последних часов, рванулся из крепких рук воина и едва не прорычал:
– Пусти!!! Сам пойду!
Рослый, крепкий парень смерил меня с ног до головы презрительным взглядом, однако, посмотрев мне в глаза, недовольно скривился, но все же кивнул, позволив самому дойти до шатра, охраняемого едва ли не десятком гридей в начищенных бронях.
Миновав полог, я оказался в просторном помещении, впрочем, даже вполовину не таком просторном, как шатер Батыя… Так вот, стоило мне сделать шаг вперед, как на меня тут же выжидательно и как-то недобро уставились несколько незнакомых воинов! А помимо них усталый, какой-то надломленный Кречет – не связанный, но и без оружия, – да рыжий крепыш уже с сединой в бороде, в котором я неожиданно узнал (спасибо памяти Егора!) елецкого воеводу…
Еще пристально и одновременно с тем недовольно, неприязненно смотрит в мою сторону Всеволод Пронский! И наконец, в центре шатра восседает на некоем аналоге трона высокий, жилистый мужчина лет сорока – сорока пяти на вид с аккуратно подстриженной русой бородой и в дорогих одеждах. Его серые глаза жестко, требовательно впились в меня взглядом, и мне показалось довольно странным сочетание сквозившей в них решительности и одновременно с тем какой-то подавленности… Ну вот и познакомился я с князем Рязанским!
– А чего это он в путах, а, Всеволод Михайлович?
Юрий Ингваревич обратился к князю Пронскому, на что тот коротко бросил в ответ:
– Дерзил.
Государь Рязани невесело усмехнулся, после чего обратился к воеводе:
– Ну, признаешь своих воев?
Твердислав Михайлович – так зовут нашего воеводу – спокойно ответил:
– Конечно, признаю. Справные, ладные вои. Кречет – голова лучшей в Ельце сторожи, Егор – его племянник. Никогда ничего злого за ними не водилось.
Князь кивнул, словно бы чуть разочарованно, после чего уточнил:
– А что, действительно их сторожа ходила за полоняником для боярина моего Евпатия Коловрата?
И вновь воевода утвердительно склонил голову:
