– Было такое, я Кречета потому и оставил в граде со сторожей, чтобы языка в степи взяли да боярину доставили. Тот хотел взять полоняника с собой в Чернигов, чтобы князь Михаил Всеволодович о рати супостата узнал от поганого.
Юрий Ингваревич крепко задумался и заговорил примерно после минутного молчания, обратившись к Кречету:
– Ну а чего ж тогда боярин написал не мне, а княжичу в Пронск?
Дядька, не раз обговоривший со мной все детали, легонько пожал плечами:
– Да потому как веры полонянику особой не было, княже. Великая рать выходит, эти четырнадцать туменов… Правда, он сказал, что не все силы хана в кулак собрались, что ждет Батый прихода туменов из степи со дня на день. Также толковал, будто есть у хана мастера, что умеют пороки строить, и потому в обозе вражеском следуют они под крепкой охраной. С мастерами умелыми, грамотными, поганым стены наши деревянные на один удар! Наконец, молвил полоняник, что зимой рать вражья собирается идти войной на Русь, замерзшими реками продвигаясь, потому как это лучшая дорога до наших городов да весей!
Уже на словах о приходе подкрепления ханского из степи князь Рязанский весь будто подобрался, что не укрылось от Всеволода Михайловича. Когда Кречет закончил говорить, последний негромко уточнил:
– Слышал о таком?
Юрий Ингваревич односложно ответил:
– Слышал.
После чего задал вопрос мне:
– А имена вождей полоняник ваш не называл?
Быстро бросив на дядьку короткий, упреждающий взгляд и чуть мотнув головой, я поспешил ответить:
– Некоторые. Помимо Батыя Кюльхан, сын самого Чингисхана. Мунке, Бури, Берке, Байдар – все они внуки Чингисхана. Наконец, Субэдэй и Бурундай. Это князья-нойоны. Еще я слышал о Пуреше, князе мокшан…
– Достаточно.
Владыка Рязанский надолго задумался, внимательно рассматривая нас с Кречетом, переводя взгляд с одного на другого. Наконец, он тяжело, с какой-то глубокой, потаенной болью спросил:
– Что же вы сразу-то ко мне с такими вестями важными не явились?
В этот раз ответил уже дядька:
– Да говорили же, княже. Не поверил полонянику Коловрат, решил, что привирает он о числе поганых, нас запугивает.
Беспробудная тоска в словах Юрия Ингваревича на мгновение сдавила сердце даже мне:
– Дорого же мне встали сомнения Евпатия…
Неужели князь уже знает о смерти Федора?!
Вновь короткое молчание, после чего следует очевидный вопрос, заданный, однако, с каким-то надрывом:
– Но чего же тогда в Пронск отправились?!
В этот раз слово взял я:
– Потому, княже, что хоть боярин и не поверил словам поганого о семерых татарах на одного нашего ратника, но предположил, что ворог может действительно оказаться сильнее. И что победа в брани может достаться Батыю… Впрочем, с его слов и ты, государь, о том знал – или хотя бы догадывался.
После секундной паузы я продолжил:
– В Пронске же остался княжич, и, отправляясь к Михаилу Всеволодовичу с посланием Коловрата, мы хотели убедить его подготовиться к штурму с использованием пороков да призвать от его имени всех русичей, живущих на Прони, заготовить лесные убежища-зимовки на случай, если пойдут поганые по льду реки, побив рязанскую рать… А по пути мы вызволили из полона татей лесных бродника, что с Дона шел, и тот слова татарина, с боя нами взятого, подтвердил во всем.
Князь помолчал некоторое время, а затем уточнил:
– Ну а коли бы все так и вышло, и побили бы нас поганые прежде, чем упредили вы Всеволода Михайловича, то что дальше-то? Что бы делали?
Мы с Кречетом переглянулись. Дядька, судя по чуть побледневшему лицу и несколько растерянному виду, не нашелся что сказать. Тогда я просто озвучил свои планы на самый худший вариант:
– Мы бы делали то же, что предлагаем сейчас. Собрали бы, сколько смогли, ратников, уцелевших в сече, да ополченцев местных и везде, где возможно, преграждали бы поганым путь по реке рогатками. Да, встав на лыжах, обстреливали бы с высокого берега Прони всех, кто преграду рубит. Да лед на пути татар топили бы, рогульки железные рассыпали… Ведь каждый выигранный нами день – это время для владимирской рати прийти Рязани на помощь! А коли дошли бы до Пронска живыми, укрылись бы в лесах окрестных, дождались бы, как начнут нехристи пороки свои рубить. Тут-то бы на них и напали, постаравшись мастеров их перебить и камнеметы сжечь.
Откинулся на кресло свое Юрий Ингваревич, вновь меряя нас с дядькой взглядами, в которых сквозит и легкое недоверие, и неожиданное одобрение, и непреходящая, терзающая душу боль…
– Вот смотрю на вас, ратники елецкие, и дивлюсь: молодой отчего-то чаще слово берет да вещи разумные речет, в то время как старший отмалчивается. Это отчего же так?
Кречет, однако, спокойно среагировал на подковырку, с достоинством и честно ответив:
– Так придумки по большей части племянника. Я лишь предложил первый бой дать не у Рязани, а у Ижеславца, где крепость сильная и леса обширные, а потому крепкий отряд можно спрятать. Все остальное Егор измыслил.
С удивлением качнул Юрий Ингваревич головой, а после резко встал и неожиданно громко, зычно заговорил:
