— Самая худшая опасность, дитя мое, это не иметь возможности спасти свою душу. А я не верю, что священник из Монтайю или из Акса, монахи или каноники могут что-нибудь сделать для нас. Они только и умеют, что обязывать нас исповедоваться и есть облатки, но ничего больше предпринять для нас не могут. А моя мать и бабушка, все они получили хороший конец из рук добрых людей. Но сегодня всех добрых христиан сожгла Церковь. Уже много лет никто не видел ни одного. Но говорят, что в Ломбардии у них есть еще епископ и диаконы…
Она снова надолго замолчала, а я не осмеливался заговорить. Мой взгляд блуждал среди горных вершин и остановился на зубе Орлю. Я хорошо знал, что Царство Божье — это такое прекрасное место, где нам не грозит никакая опасность. Может быть, оно по другую сторону гор? Или далеко над Аксом? Но Ломбардия, о которой говорила моя мать, тоже находится по другую сторону еще более высоких гор.
Мы поднялись, я взял свою ношу, вскинул ее на плечи. Дальше дорога была практически ровной. Мы шли по равнинному высокогорному плато, по битому серданьскому тракту. Потом моя мать весело, хотя я ни о чем ее не спрашивал, стала рассказывать мне о семье Отье.
Она говорила о Пейре Отье, славном нотариусе из Акса. О его жене Азалаис, ласковой и терпеливой, которая подарила ему, по меньшей мере, восемь детей, не говоря уже о двух детях, которых родила ему его давняя возлюбленная Монетта. О его младшем брате Мессере Гийоме, которого в деревне знают немного лучше, потому что он женился на Гайларде, сестре Гийома Бенета из Монтайю.
— Я говорила о них с Гийомом Бенетом, — повторяла моя мать, — и он сказал мне, что это правда. То, что они ушли в Ломбардию, чтобы искать добрых людей. Но, знаешь ли, это меня не удивляет. Их семья всегда стояла на дороге Добра. Однажды твой дед Арнот Маури сказал мне, что дед Мессера Пейре и Мессера Гийома, который тоже был нотариусом и звался Мессером Пейре Отье, был добрым человеком и жил в Аксе много лет назад. Во времена костра Монсегюра или чуть — чуть раньше. Но ты придержи язык и никому ни слова!
[Пейре Отье] сказал мне: я был нотариусом. И понял я, что жил в состоянии тяжкого греха, что не жил в правде и истине. И потому я оставил грех и пошел искать правду. И когда я нашел ее, эту правду, и стал тверд в своей вере, я вернулся в эту землю, чтобы распространять среди друзей эту благую весть…
Они вернулись. Так сказал мне Гийом Эсканье. Он сказал мне это чуть ли не теми же словами, что его мать Гайларда говорила своей куме, моей матери Азалаис. А та узнавала все, что касалось добрых людей, от дамы Себелии Бэйль из Акса, сестра которой вышла замуж в Сео д’Уржель. Через четыре года они вернулись.
В то прекрасное утро я пошел забрать наших овец, забредших в их отару. Он, Гийом Эсканье, пас отару своего шурина Гийома Ботоль на пастбищах над Соржеатом и поднимался по направлению к ущелью Фруад. Я же пас овец своего кузена Раймонда Марти — называемого еще Мауленом, потому что он пошел зятем к Мауленам — на пастбищах Монтайю, над ущельем Фруад. Отары часто перемешивались, и собаки путали, где чьи овцы. И Гийом Ботоль, и Раймонд Маулен поселились в долине Арка, в Разес, на землях, принадлежащих королю. Сеньор этих земель, Жиллет де Вуазен, своей хартией пообещал освобождение от налогов и разные другие привилегии тем, кто поселится в бастиде, которую он основал возле своего замка.
Ты ведь тогда меня уже знал, Гийом? В ту пору ты уже пас десятерых овец отца Маурса на лугах Монтайю.
